Во времена неурожая голод также вызывал мятеж, который, в свою очередь, порождал или усиливал страх. Народ никогда не допускал мысли, что причина его бедственного положения заключалась только в природе. Почему в урожайные годы не откладывали зерно в запас? Потому что богатые – землевладельцы и фермеры – в сговоре с торговцами и при соучастии министров и других приближенных короля, которые всегда благоволили сильным, вывозили излишки за границу, чтобы затем продать их подороже. Когда бедняков убеждали в том, что хлеб должен быть дорогим, чтобы стимулировать выращивание зерна, что в конечном счете избавит их от голода и пойдет всем на пользу, им оставалось лишь пожимать плечами. Если общее благо требует жертв, то почему их должен приносить только народ? К тому же такая политика, усугубляя его бедственное положение, увеличивала прибыль остальных. Неужели прогресс возможен только за счет страданий бедняков? В XVIII веке об этом говорили вполне открыто, и сегодня многие думают то же самое, но не решаются признаться. Однако бедняки никогда не захотят в это поверить. В 1789 году они повторяли, что не могут умирать с голоду – ни они, ни их дети. Если правительство посчитало необходимым отпустить цены на хлеб, пусть оно также повысит зарплаты или, в противном случае, заставит богатых кормить бедных. Иначе народ сам возьмет свое и отомстит.

Неккер, вернувшись к власти в конце августа 1788 года, поспешил приостановить экспорт, распорядился о закупках за границей и ввел надбавки на импорт. Но было уже поздно. Голода удалось избежать, но остановить рост цен не получилось. При этом народ был убежден, что все запреты обходят и экспорт продолжается. Несомненно, он преувеличивал масштабы бедствия, но был ли он полностью неправ? Это другой вопрос. Как бы то ни было, торговля зерном в те времена неизбежно вызывала подозрения и разжигала недовольство. Каждый день по всем дорогам медленно двигались тяжелые повозки, груженные зерном и мукой: крестьяне везли продукты на рынок, хлеботорговцы переезжали с одного рынка на другой, мельники искали сырье или доставляли муку клиентам, пекари пополняли запасы, в длинных караванах через всю страну следовали обозы с товарами, закупленными по распоряжениям королевского двора, провинциальных и городских властей. Как можно было умирать с голоду, когда столько зерна находилось в пути? Дело в том, что его изымали из потребления: либо накапливали в амбарах, создавая искусственный дефицит, либо вывозили за границу, чтобы затем ввезти обратно и получить правительственные надбавки. Можно ли было устоять перед соблазном захватить эти обозы, которые вызывающе проезжали перед глазами голодных людей? Единственным способом успокоить народ был строгий регламент продажи зерна. Уже в ноябре 1788 года Неккер восстановил обязательство продавать зерно исключительно на рынке, а в апреле 1789 года законодательно закрепил его учет и изъятие. Однако если в Артуа и некоторых округах, например в Суассоне и Шалоне, интенданты запретили вывоз зерна за пределы своей территории, то большинство администраторов, стараясь не навредить сельскому хозяйству, неохотно применяли предоставленные им полномочия – они предпочитали, чтобы города сами закупали зерно и продавали его по сниженной цене. Подобно Неккеру, они пытались выиграть время, не слишком ограничивая свободу торговли. В итоге избежать беспорядков не удалось.

Разумеется, в наибольшей опасности находились города. В марте и апреле 1789 года по всему королевству беспрестанно вспыхивали бунты. Полной статистики этих беспорядков, которая могла бы дать ценные историко-географические сведения, не существует, но можно привести некоторые данные по будущему департаменту Нор – не самому бедствовавшему региону страны: бунт в Камбре 13 марта, в Ондскоте 22 марта, в Азбруке и Валансьене 30 марта, в Берге 6 апреля, в Дюнкерке 11 апреля, в Лилле 29 апреля, в Дуэ 30 апреля, снова в Камбре 6 и 7 мая, в Валансьене, Армантьере, Азбруке, Эстере в течение мая, в Дюнкерке 6 и 20 июня, в Армантьере к середине месяца, в Валансьене 30 июня. Некоторые из этих восстаний стали особенно известными, как, например, бунт в Орлеане 24–25 апреля или – в первую очередь – события в предместье Сен-Антуан 27 и 28 числа того же месяца. В подобных случаях обычно задерживали нескольких случайных человек из толпы и вешали их или отправляли на галеры без особых формальностей, чтобы отбить у всех остальных охоту к протестам. Так поступили в Париже, Сете, Камбре и Баньоле. Наконец, 24 мая король своим указом поручил подавлять беспорядки превотальным судам[18]. К концу мая и в июне наступило временное затишье, так как все ждали некоторого облегчения от Генеральных штатов. Потом, в июле, волнения вспыхнули с новой силой: так было 12 и 13 июля в Руане, 13 июля в Сансе, 13 и 14 июля, а также в ночь с 15 на 16 июля в Амьене. Разрозненные военные подразделения и отряды конной жандармерии метались от одного рынка к другому, но часто прибывали слишком поздно или оказывались не в состоянии справиться с беспорядками. Бывало и так, что силы правопорядка фактически переходили на сторону бунтовщиков: солдаты разделяли недовольство толпы, и эта служба изматывала их. 2 апреля интендант Алансона писал, что «конные жандармы рассуждают не лучше простолюдинов» и «те, кому хотелось бы меньше платить за хлеб, вряд ли будут делать все, чтобы предотвратить протесты». В Беллеме вахмистр даже «подогревал народный пыл своими речами». «Я не могу скрывать, – заявлял 16 июля военный комендант Пикардии г-н де Соммьевр, – что войска проявили мало воли и твердости».

Вопреки распространенному мнению, деревни бунтовали едва ли меньше городов. По всей видимости, крупные фермеры и зажиточные земледельцы ценили свободу торговли и хотели продавать свою продукцию по высокой цене. Но подавляющее большинство крестьян разделяло взгляды недовольных горожан. Мелкие землевладельцы и фермеры столкнулись с нехваткой зерна одними из первых, а наемные сельскохозяйственные рабочие были в еще более тяжелом положении по сравнению с городскими рабочими: сельская администрация не хотела или не могла помогать им, так как фермеры отказывались продавать ей зерно под предлогом, что они были обязаны отвозить его на рынок ближайшего города, а городские власти прилагали всевозможные усилия, чтобы не пропускать на этот рынок чужаков. Поэтому оставался единственный выход – задерживать проезжающие повозки с зерном или мукой и отбирать мешки, за которые платили меньше или даже не платили вовсе. Здесь власти оказались практически бессильны: охраняли только крупные обозы, но и это тоже не всегда спасало их от разграбления. Как писал после одного из таких бунтов в конце сентября выборный глава Авуаза недалеко от Ла-Флеша, «даже за 100 луидоров невозможно найти в округе на расстоянии в пол-лье кого-нибудь, кто бы согласился привезти сюда телегу с зерном. Толпа настолько возбуждена, что готова убить за один буасо[19]. Всем добропорядочным людям страшно выходить из дома по вечерам».

Следует отметить, что рынок создавал между городом и деревней прочную связь, которую ничто не могло разрушить. Несмотря на предоставленное в 1787 году право продавать продукцию прямо из дома и еще до того, как Неккер отменил этот закон, фермеры, продолжая обслуживать приезжавших к ним торговцев, по-прежнему возили зерно на рынок – то ли из страха, то ли по привычке. Рынок был необходим городу для того, чтобы обеспечивать продовольствием горожан, но, может быть, еще больше потому, что город зависел от торговли и денег, которые тратили приезжавшие на рынок покупатели. Что касается крестьян, то и в их жизни рынок играл не менее важную роль – он был их главным развлечением. Известный английский путешественник и писатель Артур Юнг насмехался над крестьянином, который проделывал длинный путь в несколько лье, чтобы продать пару кур, и возмущался, что тот напрасно терял время и деньги. Но он не учитывал психологический фактор. Рынок имел огромное значение для всех потребителей: здесь они покупали зерно на неделю или на месяц, привозили его на помол, а затем выпекали хлеб сами или отдавали тесто пекарям. Только в некоторых крупных городах, прежде всего в Париже, жители привыкли ежедневно покупать у пекарей готовый хлеб – все остальные, за исключением самых бедных, запасались им заранее. Поэтому на рынки приезжали и сельские наемные рабочие. Когда начинались беспорядки, они оказывались в первых рядах, а если их пытались изолировать, они привлекали к себе внимание. Затем, воодушевленные, они возвращались к себе в деревню и рассказывали о своих подвигах, тем самым сея мятежные настроения среди других бедняков и страх среди крестьян побогаче. Фермеры Ла-Шапель-Бенувиля обратились с просьбой в судебный трибунал Арка: «Было бы крайне целесообразно положить конец слухам, волнениям и бунтам черни на рынках и в торговых рядах, где земледельцы подвергаются оскорблениям и вынуждены отдавать зерно по той цене, которую навязывают им покупатели». Им вторили и фермеры из Круадаля: «Если меры не будут приняты, нам придется оставить сельское хозяйство».

Однако, несмотря на солидарность в этом вопросе, города и деревни противостояли друг другу. Зажиточные горожане побаивались алчных и голодных крестьян, которые приходили на помощь городской бедноте. Они опасались, что после разграбления зерна толпа возьмется за дома богачей. 22 апреля муниципалитет Бержерака срочно предупредили муниципалитет Перигё, что крестьяне собираются приехать в город, чтобы установить свои цены на продукты. 24 июня Бар-сюр-Об принял решение о необходимых мерах «для защиты городских складов от разграбления и предотвращения поджогов, которыми угрожал пришлый сброд под предлогом нехватки хлеба на рынках». 13 июля в Сансе «сельское население» штурмом захватило зернохранилище. 18 июля толпы крестьян устремились в Амьен с требованием предоставить им те же скидки, что и горожанам несколькими днями ранее – 14 июля. 21 июля беспорядки начались в Лилле, куда прибыли крестьяне с намерением добиться от каноников Сен-Пьера передачи бедным трети десятины. 25 июля в Мондидье местное ополчение пыталось разоружить крестьян, направлявшихся на рынок с дубинами. Так сельчане вызывали страх у жителей городов.

Верно было и обратное. Фермеры слышали, как горожане угрожали прийти забрать их зерно, если они сами не привезут им его. Они знали, что городские власти пытались добиться от интендантов приказов на проведение учета и изъятие запасов хлеба. Еще больше пугали стихийные набеги горожан на фермы, где они не столько покупали, сколько требовали зерно. Во время волнений в начале апреля в Ла-Ферте-Бернаре бунтовщики разошлись по окрестностям. То же самое произошло и в Агде 17 апреля: мятежники «разделились на группы и пошли мешать сельскохозяйственным работам». 1 марта интендант Алансона сообщил, что, когда один из земледельцев заявил, что не будет приезжать больше на рынок из-за введенных ценовых ограничений, «народ громко сказал, что знает, кто он такой, и если он сам не привезет зерно, то за зерном придут к нему».

В свою очередь простые крестьяне, проявляя большое рвение в разграблении фермеров, не хотели, чтобы зернохранилища опустели, так как считали их своими закромами и боялись нашествия городских смутьянов, от бесчинств которых мог пострадать любой сельский житель. Так жители городов вызывали страх у сельчан.

Что касается крупных городов, то они пугали малые города тем, что открыто претендовали на закупку зерна на их рынках и отправляли туда специальных уполномоченных в сопровождении охраны. После 14 июля Париж привел в ужас Понтуаз, Этамп и Провен.

В обычное время посредничество интенданта и применение силы сдерживали подобные угрозы и так или иначе улаживали конфликты, но, когда королевская власть оказалась парализована, страх охватил всю страну.

Вызванное голодом восстание легко могло принять политический и социальный оборот. Политический – потому что оно было направлено против местных органов власти, интенданта и субинтенданта, а также против правительства. В первую очередь короля рьяно подозревали в том, что он не только благоволил перекупщикам, но и тайно участвовал в их спекулятивных операциях, чтобы пополнить свою казну. Сделки компании Малиссе, которой правительство Людовика XV поручило снабжение Парижа, основательно укрепили представление о так называемом голодном сговоре. Конечно, версия о том, что министры хотели пополнить государственную казну за счет спекуляций с зерном, была всего лишь легендой. Но очень вероятно и даже правдоподобно, что высокопоставленные чиновники проявили интерес к компании Малиссе в надежде получить большую прибыль. Они также могли интриговать, чтобы добиться благосклонности от откупщиков налогов. Возможно, агенты компании спекулировали в свою пользу, прикрываясь ее привилегиями. Более того, не исключено, что сам Людовик XV вложил в эту компанию свои личные средства. В 1792 году ведавший расходами на содержание монарха интендант, г-н де Септёй, закупая продовольствие за границей, точно так же будет спекулировать в пользу Людовика XVI на падении курса валют.

Когда Неккер организовал поставки зерна из-за границы, под подозрение попали все, кому передавали его распоряжения и кто соглашался хранить государственные запасы в провинциях. То же самое относилось к муниципалитетам и торговцам, которые стали посредниками высокопоставленных чиновников. Это убеждение разделял не только народ, который Тэн бранил за глупость. Парижский книготорговец Арди, записав в декабре 1788 года, что столичный парламент обсуждал ситуацию со спекуляцией, но так и не решился инициировать судебное разбирательство, пришел к следующему выводу: «Этот план исходил с такой высоты, что, с учетом обстоятельств, судьи не могли до него дотянуться, проявив тем самым осторожность и благоразумность». Перро, секретарь герцога де Бёврона [д’Аркура], губернатора Нормандии, писал 23 июня: «Я никак не могу избавиться от мысли, что интендант и муниципальные чиновники (из Кана) являются главными агентами монополии». 26 сентября 1788 года мэр Ле-Мана Негрие де ла Ферьер обвинял жандармерию в том, что она берет взятки от перекупщиков.

Нельзя исключать, что ненависть разжигали подслушанные слугами преступно легкомысленные разговоры представителей высшего света, которые затем передавались из уст в уста в искаженном виде. «Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные» – нет никаких доказательств, что королева действительно произнесла эту фразу, но вполне возможно, что ее мог себе позволить один из придворных, не придавая ей, впрочем, серьезного значения. В приписываемых Фулону словах о том, что народу остается только есть траву, тоже нет ничего исключительного: в Лон-ле-Сонье двух членов парламента обвинили в том, что они хотели «заставить народ питаться травой». В Сент-Море (Турень) местного королевского прокурора и его сына обвинили в оскорбительных высказываниях: «Чтобы выжить, нищие крестьяне будут вынуждены есть траву и коренья и варить своим детям кашу со стружкой из мела, а знатные особы не смогут наесться досыта даже ячменным хлебом». В Орлеане во II году революции (в 1794 году) бывшего эшевена[20] арестовали за то, что еще в 1789-м он якобы заметил: «Если бы маленькие девочки умерли, то хлеба хватило бы на всех». Кто-то передавал эти слова в еще более страшной форме: «Надо бросать детей в реку, потому что хлеб слишком дорог».

Многие люди, чей статус, должность или более или менее искаженные слова вызвали народный гнев, стали жертвами бунтов как до 14 июля, так и после: в марте в Безансоне ограбили несколько членов местного парламента, другим парламентариям удалось спастись бегством. 22 июля в Париже убили городского интенданта Бертье и его тестя Фулона, и та же участь постигла торговцев Пеллисье в Бар-ле-Дюке и Жирара в Туре. Мэр Шербура, который также исполнял обязанности субинтенданта и помощника бальи, увидел, как разрушали его дом, и смог убежать лишь в самый последний момент. Так голодные бунты разрушали административный, судебный и даже правительственный аппарат.

Стоит отметить, что такое бедственное положение народа объяснялось чрезмерным налоговым бременем. То, что недовольство слишком высокими налогами приняло всеобщий характер, подтверждается записями в наказах. Прямые налоги в форме тальи[21], подушной подати и двадцатины[22] постоянно росли. В 1787 году министр Ломени де Бриенн воспользовался первым же заседанием только что учрежденных провинциальных собраний, чтобы попытаться провести увеличение двадцатины. Но самыми обременительными были косвенные налоги. В провинциях с высокой габелью подотчетная соль стоила не менее 18 су за фунт. Акцизами облагались многие товары, особенно напитки. Дорожные пошлины и рыночные сборы распространялись даже на зерно.

Помимо королевских налогов были еще местные налоги и сборы. Беспрестанно восхвалялись преимущества освобождения народа от провинциальных и муниципальных налогов. В провинциях, где сохранились Генеральные штаты, налоги действительно были меньше: местные олигархи изо всех сил сопротивлялись требованиям центральной власти, потому что любое повышение налогов могло привести к снижению арендной платы. Однако местный бюджет составлялся ими так, что все налоговое бремя нес народ; они вводили косвенные налоги, которые сам Тэн называл возмутительными: налог на помол, провансальский сбор – им облагались покупатели муки, налоги с вина и пива. В городах муниципальные власти действовали так же и пополняли бюджет преимущественно за счет акцизов, повышавших стоимость жизни. Так что голодные бунты неизбежно обращались против налогов: бедняки отказывались их платить, требовали отмены акцизов и безжалостно выгоняли откупщиков. Государственная казна оставалась пустой, и беспорядки опосредованно лишали короля возможности управлять страной и еще больше осложняли работу административного аппарата.

Бунты повлияли и на социальный порядок. Королевские налоги были бы не такими большими, если бы привилегированные сословия выплачивали справедливую долю. Они были бы еще меньше, если бы привилегированные сословия не вынуждали короля увеличивать его расходы. Они казались бы менее обременительными, если бы эти же привилегированные сословия, взымая десятину и феодальные повинности, не отбирали у крестьян еще и часть их доходов, что совокупно (фактически так случалось не всегда) соответствовало примерно 1/5 или 1/6 собранного им урожая. Так сборщики десятины и сеньоры становились новоиспеченными спекулянтами, и их ненавидели не меньше, чем самих торговцев. Можно было бы предположить, что их амбары служили закромами и ценными резервными зернохранилищами на черный день, но в действительности многие владельцы ожидали роста цен, чтобы выгоднее продать зерно – это признавала сама администрация и во времена кризиса осторожно призывала их отказаться от взвинчивания цен и привозить зерно на рынки. Более того, у сеньоров была монополия на налог с помола, и они передавали ее откупщикам. Чтобы увеличить прибыль, обычный мельник прибегал к всевозможным мелким ухищрениям: он жульничал с весом, продавал очередь и, главное, брал плату зерном – точно так же, как его господин взимал хлебную подать и рыночный сбор. Возмутительный парадокс заключался в том, что, чем выше была цена зерна, тем тяжелее становились феодальные повинности. К этому следует добавить живших у господ голубей и дичь, расходы на которых также возлагались на крестьян. Охотничьи угодья королей и принцев в окрестностях Парижа и Версаля доводили всех до отчаяния, не говоря уже о самой охоте, которая оставалась исключительной привилегией дворян, безнаказанно нарушавших множество установленных правил, тогда как крестьяне могли добиться справедливости только ценой дорогостоящих и ничего не гарантирующих судебных разбирательств.

Здесь приведены только те феодальные повинности, которые прямо делали крестьян еще беднее. Но они платили и многие другие налоги, и разобраться во всех этих налоговых хитросплетениях было бы крайне затруднительно. Нужно только помнить о том, что во времена кризиса их воспринимали еще хуже, тем более что к концу Старого порядка сеньоры, сами обедневшие из-за роста цен на продовольствие и тяги к роскоши, требовали от крестьян уплаты налогов с большей дотошностью и строгостью, чем прежде. Не разбираясь в управлении, они передавали права сбора налогов откупщикам и третьим лицам, еще более жадным по сравнению с ними. Составлялись новые земельные кадастры, восстанавливались ушедшие в прошлое обременения, взимались – зачастую значительные – накопившиеся задолженности, так как срок давности феодальных платежей обычно составлял 30 лет. В ряде провинций крупные собственники получили право огораживать земли, тем самым лишая крестьян доступа к захудалым пастбищам на своих землях, при этом продолжая пасти свой скот на владениях вассалов. Король предоставил этим собственникам право на раздел общинных земель, треть которых переходила к ним. Они пытались отменить права пользования лесами, которые стали приносить огромную прибыль после резкого повышения цен на древесину в связи с развитием металлургии и стекольного производства.

Доведенные голодом до отчаяния, крестьяне угрожали аристократии неминуемой расправой. Не была в безопасности и буржуазия. Она тоже не платила свою долю налогов, владела многими угодьями, обеспечивала сеньоров судьями и интендантами, и право сбора феодальных податей доставалось ее же представителям. Крупные фермеры и зажиточные земледельцы, а также торговцы зерном получали от королевской политики в области сельского хозяйства прибыль не меньшую, чем сборщики десятины и сеньоры. В соответствии с этой политикой государство ограничивало очень важные для крестьян коллективные права, а свобода торговли приводила к росту цен на продовольствие. Народ не хотел умирать от голода, и поэтому не было причин, по которым богатые, кем бы они ни были, могли избегать налогообложения. Юристы, рантье, коммерсанты, фермеры и земледельцы и евреи в Эльзасе оказались под такой же угрозой, что и духовенство с аристократией. Теперь уже наступила их очередь бояться.

Как во время бунтов страх друг на друга наводили город и деревня, точно так же становились источником взаимного страха и восставшие крестьяне. Те, кто бунтовал, плохо относились к отказу других следовать их примеру и часто не стеснялись прибегать к принуждению: они требовали поддержки от соседних деревень, угрожая разграбить их или даже сжечь. По пути шайки останавливались повсюду, чтобы попить и поесть: не было таких бедняков, которые бы не должны были, пусть с неохотой, делиться последними крохами с восставшими братьями. В Вассиньи (Тьераш, Пикардия) в самый разгар майских волнений, когда по окрестностям разгуливали мятежные банды, крестьяне, которых тоже вряд ли можно было считать безгрешными, взялись за оружие и вступили в вооруженную борьбу, чтобы не пустить грабителей в деревню; началась перестрелка, в результате которой были раненые и пленные. Таким образом, любой бунт пробуждал в душе крестьянина желание делать то же самое, но одновременно его охватывал страх. Народ пугал сам себя.

Старый монархический и феодальный строй преодолел множество подобных кризисов. Крестьянские бунты часто вспыхивали даже в самые благополучные периоды истории. Королю и знати всегда удавалось вернуть бедняков к покорности. Но в 1789 году распространилась небывалая новость, которая превзошла самые смелые чаяния народа: желая избавить бедняков от многовекового угнетения, сам Людовик XVI созвал Генеральные штаты.