Голод естественным образом порождал нищенство. Это была настоящая беда деревень. Что еще оставалось делать калекам, старикам, сиротам и вдовам, не говоря уже о больных? Благотворительные учреждения, которых не хватало и в городах, в деревнях практически отсутствовали. Как бы то ни было, безработные не получали никакой поддержки – им оставалось только просить милостыню. По меньшей мере десятая часть сельского населения нищенствовала круглый год, переходя от фермы к ферме в поисках куска хлеба или лиара[12]. По некоторым данным, на севере Франции просить подаяние был вынужден каждый пятый. В периоды роста цен ситуация становилась еще хуже, потому что даже наемные рабочие, не имея возможности добиться повышения заработной платы, больше не могли прокормить свои семьи. Тем не менее к нищим не всегда относились враждебно. В некоторых наказах можно даже найти возражения против заключения нищих в тюрьмы: по всей видимости, их писали мелкие земледельцы, которые тоже когда-то нищенствовали сами и осознавали, что могут снова оказаться в таком же положении, когда съедят последний мешок зерна и продадут свою жалкую скотину. Чем беднее была деревня, тем крепче была в ней взаимовыручка. В конце ноября 1789 года жители деревни Нантья в Лимузене приняли решение распределить нуждавшихся в помощи бедняков между более зажиточными семьями, которые должны были их кормить, «чтобы поддерживать их жизнь до тех пор, пока не будет принято иное решение». Однако, как правило, самые богатые местные фермеры (как звали их на севере – тузы) относились к этому с недовольством и жаловались в свою очередь. Их недовольство сборщиками десятины отчасти объяснялось тем, что часть ее должна была идти на помощь беднякам, а вместо этого, даже уплатив налог, крестьянам приходилось подавать милостыню всем подряд. Еще можно было смириться с поддержкой неимущих из своего прихода – их потребности можно было контролировать и держать бедняков в узде, оказывая им помощь через официальные структуры, – но голод заставлял нищих покидать свои родные места и бродить по округе, преодолевая многие лье. Эти скитания морально разлагали людей: работоспособные превращались в бродяг, и на порогах домов появлялись странные, пугающие своим видом чужаки. И тогда пробуждался страх.

Помимо подлинных нищих были и притворщики. Ожесточенные крестьяне охотно обвиняли попрошаек в лени, и нельзя сказать, что это всегда было несправедливо. Просить милостыню не считалось позорным. Отец семейства, обремененный детьми, не стеснялся отправлять их «на поиски хлеба» – это воспринималось как обычное ремесло, ничем не хуже других. Если полученный хлеб оказывался слишком черствым, им кормили скот. В налоговых реестрах можно встретить «собственников», в графе «род занятий» у которых значится слово «нищий». В определенные дни милостыню по традиции раздавали аббатства. В наказах Онфлёра имеется следующее свидетельство: «День раздачи – это день праздника: человек откладывает в сторону свои заступ и топор и предается лени». Так духовенство увековечивало христианскую традицию, согласно которой бедность, поддерживаемая благочестивыми подаяниями, считалась достойным уважения положением и даже признаком святости. Странствующие монахи еще больше укрепляли это представление. Во время Великого страха причиной нескольких приступов паники стали бродяги, переодетые мерседариями[13]. Эти монахи действительно имели право собирать пожертвования в пользу христиан, обращенных в рабство берберскими корсарами.

Тревога, которую сеяли нищие, несомненно, усиливалась из-за миграции рабочих. Население было гораздо более непредсказуемым, чем это иногда представляют. «Им ни до чего нет дела, – писала еще в 1754 году Торговая палата Руана, – лишь бы только они могли зарабатывать себе на жизнь». Помимо странствующих подмастерьев на дорогах всегда было полно иных людей в поисках заработка. Из 10 200 безработных, которых насчитывали в Труа в октябре 1788 года, как уже упоминалось выше, 6000 покинули город. Некоторые смогли вернуться в свои деревни, но многие наверняка скитались из города в город, пока не находили себе место. Безработных, разумеется, привлекали строительные работы на каналах в центре страны и в Пикардии, а также на дамбе в Шербуре. То же самое можно сказать и о благотворительных мастерских на Монмартре. Но принять всех желающих было невозможно, так что в ожидании безработным приходилось нищенствовать. В результате в 1789 году крупные города, особенно Париж, столкнулись с резким ростом числа бездомных. На этот рост, наряду с недовольством, влиял также и авантюризм. Фермерские работники часто уходили, даже не предупредив хозяев. Землевладельцы жаловались по этому поводу, но не признавали того, что сами относились к своим работникам жестоко, и не понимали, что их уход был обусловлен отчаянием и ненавистью к хозяевам. Другие же убегали, чтобы не попасть в рекруты или ополчение. Еще одним фактором, усугубляющим нестабильность, была сезонная миграция рабочих. В Париже к тому времени уже сформировались настоящие батальоны «лимузенцев», работавших на строительных площадках в качестве каменщиков; уроженцы Оверни разъезжались по разным регионам: дубильщики из Сентонжа нанимали их из года в год; многие также уезжали в Испанию, где сталкивались с выходцами из французских Пиренеев. Из Савойи в страну прибывал постоянный встречный поток рабочих: из Лотарингии даже поступали жалобы на их «нашествие». Но особенно массовыми перемещения становились во время жатвы и сбора винограда: горцы спускались тогда в долины; жители Нижней Бургундии и Лотарингии тысячами направлялись в Бри и Валуа; Эльзас призывал на помощь рабочих из Брайсгау и немецкой Лотарингии; сельские просторы Кана пополнялись жителями бокажа, прибрежные районы Фландрии – рабочими из Артуа, а Нижний Лангедок привлекал сезонных работников с плато Кос и Черных гор.

По деревням также разъезжали многочисленные странствующие торговцы. Среди них были добропорядочные люди, приносившие огромную пользу, так как в сельской местности почти не было продававших товары в розницу лавок. Таким был, например, Джироламо Нозеда, с которым нам еще предстоит познакомиться поближе: ко времени Великого страха в Шарльё его уже знали 20 лет как разъездного галантерейщика. Однако большинство странствующих торговцев не вызывали особого доверия. Каждый год из нормандского бокажа в Пикардию и даже в Голландию приезжали бедолаги, привозившие в своих тюках сетку из конского волоса, сделанную их женами, или мелкую медную посуду из Теншбре или Вильдьё. В наказах Аржантёя местные жители сетуют на торговцев кроличьими шкурками. В Булонне́[14] желали избавиться от шарлатанов и дрессировщиков медведей, не говоря уж о бродячих лудильщиках и жестянщиках. Так, 28 мая 1788 года приходской священник деревни Вильмуайен написал в собрание округа Бар-сюр-Сен следующее: «Необходимо принять меры, чтобы избавить нас от набегов толп людей с тюками, которые они повсюду таскают с собой, детьми и их матерями. Они беспрестанно крутятся возле наших домов и стучатся в двери. Мы, священники, с болью видим, как распутные девицы в сопровождении молодых, здоровых, пригодных к работе парней, обеспеченных товаром, устраивают пирушки в местных кабаках, а потом спят вповалку, несмотря на нашу уверенность в том, что они не состоят в браке».

Все эти странники, даже если и не просили милостыню, то, по крайней мере, заходили вечером к фермерам, чтобы попросить еду и ночлег. Как и настоящих нищих, их не выгоняли. Между тем дело было не в великодушии или милосердии – фермеры негодовали в глубине души, скрывая свои чувства. В наказах деревни Виламблен возле Пате писали следующее: «Нищенство подобно бархатному напильнику – оно медленно, но верно стачивает нас». Бродяг боялись. Свою роль, конечно, играл и страх перед насилием, но гораздо больше опасались безымянной мести: бродяги могли вырубить деревья, разрушить изгороди, искалечить скот или, самое страшное, поджечь дом. Впрочем, даже в случае выплаты нищим их «доли» крестьян иногда ждали неприятности. Бродяги не всегда были злыми людьми, но, как правило, они не питали особого уважения к чужой собственности. Разве плоды, висящие над дорогой, не принадлежат тем, кто их срывает? Неужели нельзя собирать виноград, если хочется пить? Порядочностью не отличались даже извозчики. Среди ходатайств региона Бри встречаются гневные записи, обличающие извозчиков из Тьера, которые доставляли в Париж древесный уголь. Они ездили в повозках прямо по засеянным хлебом полям, сносили изгороди, чтобы сократить дорогу, и выпускали лошадей пастись на чужих лугах. Вступив на этот путь, инстинктивно или под давлением голода, бродяги могли зайти слишком далеко. Когда их число возрастало, как в 1789 году, они в конечном счете сбивались в шайки и, набравшись дерзости, фактически превращались в разбойников. Хозяйки видели, как они внезапно появлялись возле домов, когда их мужья работали в поле или уезжали на рынок. Бродяги осыпали женщин угрозами, если милостыня казалась им слишком скудной; брали в амбарах все, что им нравилось; требовали денег или устраивались в сараях, не спрашивая ни у кого разрешения. Потом они стали выпрашивать милостыню и по ночам, не давая спать перепуганным жителям деревень. Вот что писал 25 марта один землевладелец из окрестностей Омаля: «В ночь со среды на четверг ко мне явилась дюжина молодцев», «нам есть чего бояться с сегодняшнего дня и до августа». 30 июля появилась следующая запись: «Мы всегда ложимся спать в страхе. Ночные бродяги терзают нас не меньше, чем дневные, которым несть числа».

С приближением жатвы в деревнях начинал витать страх. Колосья срезали ночью еще зелеными. С самого начала жатвы по полям, не обращая внимания на запреты, уже бродили орды незаконных сборщиков колосьев из других приходов. Еще 19 июня Исполнительная комиссия округа Суассон запросила у барона де Безенваля драгунов, «чтобы обеспечить сбор урожая». 11 июля военный комендант Артуа граф де Соммьевр передал в Париж аналогичные прошения, поступившие от городских властей Кале, а 16 июля добавил: «Просьбы об отправке вооруженных отрядов для охраны полей поступают ко мне со всей Пикардии». 24 июля из окрестностей Шартра писали: «Похоже, что народ сейчас настолько перевозбужден, что, прислушиваясь к своему насущному и не терпящему промедления голоду, может почувствовать себя вправе облегчить свою нищету с началом сбора урожая. И тогда он не ограничится обычным для себя незаконным сбором колосьев – доведенные до отчаяния долгой и невыносимой дороговизной люди могут сказать себе: “Вознаградим себя за былую нищету! В крайней нужде все становится общим – давайте есть досыта!” Такая реакция народа станет не меньшей бедой для урожая, чем выпадение града. Нужда глуха как к справедливости, так и к здравому смыслу». Для властей эти тревоги были вполне обоснованны. Интендант Лилля Эсмангар писал военному министру еще 18 июня: «Вы увидите, насколько важно заранее принять меры, чтобы предотвратить ужасное бедствие, которое повлечет бесчисленные несчастья. Речь идет о страхе перед возможным разграблением урожая в деревнях – либо до его созревания, либо после его сбора… Нет никаких сомнений в том, что крестьяне и фермеры многих кантонов живут в ужасе перед этим злом, но делают вид, что не верят в эту угрозу». Эти слухи дошли и до городов, в том числе и до Парижа, и в них поверили: в июле каждый день упоминалась недозрелая пшеница, которую «срезали еще зеленой». Говорили и о разграбленном урожае. Это будет главным преступлением, в котором обвинят разбойников времен Великого страха.

Из-за контрабанды нарастала нестабильность вдоль внутренних таможенных линий: в частности, на границе Пикардии и Артуа, вокруг больших городов с ввозной пошлиной на продовольственные товары (в том числе Парижа) и, главное, на границах регионов с самым высоким налогом на соль. В Бретани соль продавалась по цене 2 ливра за мино, а в Мэне она стоила уже 58 ливров за то же количество. Торговать было так выгодно, что бедняки не могли устоять перед соблазном перевозить и перепродавать соль, уклоняясь от уплаты налога. Ткач или каменщик из Мэна, зарабатывавший всего лишь 10–12 су в день, мог получить за одну поездку с мешком соли на спине 20–30 ливров. Не отставали от мужчин по части контрабанды и женщины: в 1780 году в районе Лаваля за незаконную торговлю солью задержали 3670 женщин. То же самое происходило и в регионе Мож, на границе Анжу и Пуату. В 1788 году незаконная торговля солью привела к гражданской войне, как во времена Луи Мандрена[15]. Некий Рене Амар по прозвищу Катина сколотил банду, которая с десяти человек выросла до 54 и стала вступать в вооруженные столкновения со сборщиками налогов на соль. Если к случайным торговцам солью крестьяне относились с сочувствующим пониманием, то профессиональные контрабандисты вызывали у них беспокойство. «По утрам, – говорится в одном из документов, – они вылезают из стогов сена в сарае, куда чаще всего забираются без разрешения хозяина. Они платят за ночлег, продавая по дешевке свой товар. Они манят или угрожают. В порыве скверного настроения они разбойничают, безжалостно грабя бедное население, особенно если пришли из дальних мест. Они воруют пищу, утварь и деньги и не стыдятся даже посягать на церковное имущество. Охваченные бешенством, они также способны и на убийство». Чтобы ограничить ущерб, откупщики содержали целую армию, которую ненавидели и боялись еще больше. Сборщикам налогов на соль плохо платили, их набирали где попало, и порой они бывали хуже самых отъявленных контрабандистов: уверенные в своей безнаказанности, они совершали еще бо́льшие злодеяния. «Днем и ночью, парами или небольшими группами, но никогда не отваживаясь совершать преступления в одиночку, они нападают на фермы, убивают собак, если те лают, запускают своих лошадей на сеновалы, в луга и даже в колосящиеся пшеничные поля. Все дрожат от страха при их появлении. Они угрожают мужчинам, бьют женщин, ломают мебель, взламывают и переворачивают сундуки и шкафы, после чего уходят, обязательно прихватив что-нибудь с собой. Если они не находят ничего ценного, то тогда забирают какого-нибудь бедолагу, чтобы посадить его в тюрьму».

Нет ничего удивительного в том, что из этой толпы нищих, голодных бродяг и контрабандистов соли то здесь, то там выходили настоящие преступники. Этому способствовали сами судебные власти: их приюты для нищих, в которых бедняки находились рядом с разбойниками, становились своеобразными школами преступности. Одним из самых распространенных наказаний было изгнание провинившихся за пределы судебного округа, после чего человек, преступивший закон, просто пополнял ряды бродяг в соседнем регионе. В Мэне процветало конокрадство, приводившее в отчаяние жителей Нормандии и Фландрии еще в Средние века и так и не исчезнувшее к моменту начала революции. В Пикардии и Камбрези было много так называемых вымогателей: в одно прекрасное утро фермер находил прибитую к двери гвоздями записку, а рядом – пачку серных спичек. В записке было требование оставить выкуп в указанном месте, чтобы избежать поджога дома. Если фермер обращался к властям с жалобой на угрозы, то правосудие спешило ему на помощь, но не находило шантажистов, и вскоре его хозяйство непременно превращалось в пепелище. Злоумышленники предпочитали действовать организованно, орудуя группами. В историю вошла легендарная банда Картуша. В 1783 году другая банда была разгромлена в Оржере, у истоков реки Луары, но впоследствии она возродилась, и уже в эпоху Директории о ней говорили по всей Франции: члены этой банды «поджаривали» ступни своим жертвам, чтобы заставить их выдать тайники с деньгами. В исторической области Виваре́ после быстро подавленного восстания «Масок», жертвами которого в 1783 году становились юристы, продолжали появляться небольшие банды, и их действия быстро превратились в обычные уголовные преступления. В 1789 году, на Страстной неделе, в Вильфоре жертвой одной из таких банд стал нотариус Барро: преступники ворвались в его дом, избили его и сожгли все бумаги. Можно было бы сказать, что такое преступление укладывалось в русло традиций банды «Масок», но вскоре злоумышленники зашли еще дальше: 27 марта 1789 года были ограблены и убиты судьи одного из приходов, направлявшиеся в Вильнёв-де-Бер для участия в выборах депутатов в Генеральные штаты. Весной этого года отряды нищих и бродяг повсеместно все чаще превращались в шайки разбойников. В марте недалеко от Парижа, в Дампьере, заметили 40 людей в масках. В конце апреля 15 вооруженных человек ограбили ночью фермеров под Этампом: они взламывали двери, выбивали окна и угрожали поджогами. В окрестностях Беллема, Мортаня и Ножан-ле-Ротру для уничтожения банды из 12–15 до зубов вооруженных разбойников пришлось отправлять солдат.

Борьба с такими бандами была не очень эффективной и в прошлом. Королевской конной жандармерии, состоявшей из 3000–4000 кавалеристов, не хватало, и во многих деревнях стражники отсутствовали из-за невозможности оплачивать их труд. А когда их все-таки решались нанять, это не всегда приносило желаемые результаты: такая работа была слишком опасной, чтобы относиться к ней с должным рвением. Сеньориальная стража действовала более активно, но чаще всего они боролись только с браконьерами. Поскольку их функция состояла в том, чтобы выгонять крестьян из лесов, то их воспринимали скорее как врагов, нежели защитников. Время от времени проводились облавы. Следуя указам 1764 и 1766 годов, повторно попавшихся нищих приговаривали к клеймению и каторжным работам, а остальных отправляли в специальные приюты. Также устраивали и показательные наказания: 15 марта 1781 года Парижский парламент приговорил к розгам и каторге четырех жителей Пикардии «за кражу зерна в полях во время жатвы». Однако такая периодическая суровость почти не пугала. Когда приюты для нищих переполнялись, из них просто выпускали задержанных, и все начиналось заново. Королю удалось избавить страну только от разбойников на больших дорогах, и это уже был успех. Однако во время кризисов государственная власть не справлялась со стоящими перед ней вызовами. «Вот уже некоторое время, – говорится в наказах Сен-Виатра (регион Солонь), – требования закона не соблюдаются, и снова появляются попрошайки». А вот что пишет 29 апреля 1789 года из Сент-Сюзана генеральный прево королевской конной жандармерии, докладывая о разбоях в Этампе: «Мои бригады находятся в постоянном движении с ноября прошлого года. Чтобы поддерживать порядок и спокойствие на рынках, а следовательно, и безопасность вывоза зерна фермерами, мы увеличили их состав вдвое и втрое». Однако «этого количества недостаточно, как и недостаточно их силы – особенно чтобы предотвратить проникновение в столицу многочисленных разбойников»; они «не могут быть повсюду одновременно».

Оставшись без поддержки, крестьяне могли бы постоять за себя: их тревога не имела ничего общего с трусостью. Грубые, невежественные, жестокие, склонные слишком часто пускать в ход ножи, ревностно оберегающие свое имущество и не очень склонные беречь жизни других людей, они охотно взялись бы за оружие, направив его против тех, кто им угрожал. Как было отмечено в наказах Мэре-Левеско (сенешальство Сивре), «нам бы не пришлось проводить все ночи напролет с оружием в руках и самим вершить правосудие». Но власти не доверяли населению: огнестрельное оружие могло быть обращено против королевских войск или попасть в руки разбойников. К тому же, если крестьяне обладали ружьями, они охотились не столько для удовольствия, сколько для истребления дичи, которая вредила их земле. Поэтому накануне революции крестьян регулярно разоружали по настоянию сеньоров: так было в Эно и Камбрези в 1762 и 1771 годах, во Фландрии и Артуа в 1777 году, затем в Нормандии при губернаторстве герцога д’Аркура, в Гиени – по распоряжению графа де Муши и графа д’Эспарбеса в 1785–1787 годах; в ночь с 26 на 27 января 1789 года шевалье д’Анже отправил объездной отряд для обыска в деревне Рюминьи в Тьераше с целью изъятия оружия; генеральный прокурор Парижского парламента добился подобных операций в округе Шартра в ночь с 22 на 23 июня; в то же время разоружили и деревни вокруг леса Фонтенбло.

Если тревога была повсеместной, то ошибочно было бы полагать, что она царила везде с одинаковой интенсивностью. Были особенно неустойчивые в плане тревоги районы. Это, например, равнины, над которыми возвышались лесистые местности, плато или горы: в Оксе говорили про Морван, что оттуда не бывает ни доброго ветра, ни добрых людей. Это также были регионы, где процветала контрабанда. Но в первую очередь это относилось к окрестностям лесов, кишевшим дровосеками, углежогами, кузнецами и стекольщиками – людьми наполовину дикими и внушавшими крайний страх, не говоря уже о всевозможных подозрительных личностях, находивших там убежище, – такими были, например, леса Пе́рша вокруг Л’Эгля и Конша, леса Монмирай в восточном Мэне, Бракон под Ангулемом или знаменитый лес Барад к востоку от Перигё. В 1789 году лесов было больше, они были обширнее и, главное, гуще населены, чем сегодня. Если там уже с трудом можно было встретить дьявола, фей или волшебника Мерлина, то волки все еще появлялись, а люди с недобрыми лицами – и того чаще. Страх 1789 года приходил оттуда не раз.

И хотя весной 1789 года действительно совершались преступления, не стоит полагать, что вся Франция была охвачена пламенем и кровью. Тех случаев, которые упоминаются в архивных документах, в конце концов, не так уж много. В основном из них мы узнаем об угрозах, насмешках и вымогательствах. Картина, которую оставил нам Тэн, была нарисована в мрачных тонах. Скорее художник, чем историк, он любил глубокие контрасты света и тени, которые придают выразительность гравюре на дереве. Но если его описание не обладает ценной объективностью, к которой стремится историк, то оно, если можно так выразиться, остается верным в субъективном смысле: именно так крестьяне 1789 года представляли себе ситуацию. Они были лишены всяких средств информации; кроме того, не имея ни образования, ни культуры, они и не сумели бы воспользоваться ими, чтобы разобраться в слухах, которые до них доходили, преувеличенные и беспрестанно искажаемые. Народная память, несомненно, способствовала их распространению. Она сохранялась гораздо лучше, чем можно было бы подумать, передаваясь в той или иной легендарной форме в рассказах у вечернего очага. В течение столетий деревни разорялись вооруженными людьми, наполовину солдатами, наполовину разбойниками, которые появлялись неизвестно откуда и сражались неизвестно за кого. Люди пересказывали истории о сожженных селах, изнасилованных женщинах, замученных и убитых мужчинах, обо всех ужасах войны, образ которых запечатлел Жак Калло[16].

Лотарингия и Эльзас отлично помнили шведов времен Тридцатилетней войны. На севере всех, кто нарушал порядок, называли мазаренами, вероятно в память о походах французских армий накануне заключения Пиренейского мира. В Пикардии и Нормандии по-прежнему страшились карабо, о которых упоминалось еще в XV веке. Возможно, в центре и на юге традиция уходила даже ко временам Столетней войны: в Виваре в 1783 году повестка от «Масок» была составлена от имени «английской армии». Ближе к их времени люди 1789 года могли привести в пример Картуша и Мандрена: мандренами называли контрабандистов. Сегодня удивляются, как легко можно было поверить в появление «разбойников» в конце июля 1789 года. В документах того времени это слово встречается повсеместно; само правительство применяло его ко всем подряд – как к собравшимся нищим, так и к преступникам, как к расхитителям зерна, так и к тем, кто восставал против сеньоров, – точно так же, как позже Конвент назовет этим словом вандейцев. И нет ничего удивительного в том, что современники видели в этих «разбойниках» орудие гражданской войны, использованное привилегированными для подавления третьего сословия. Долгое время между солдатом и разбойником почти не было разницы, и в сознании народа эта граница все еще оставалась неясной. Разве не среди бродяг и нищих набирали солдат, как это было во времена Живодеров и Больших компаний[17]? Страх, порожденный голодом и превращенный этими воспоминаниями в зловещий призрак, не является единственной причиной Великого страха, но он главная или, если угодно, самая глубокая его причина.