Новость о приближении бандитов обычно вызывает панику, хотя и не всегда. В этом отношении циркуляры властей, по-видимому, обладают меньшей эмоциональной силой, чем устное распространение слухов или частные письма. Например, в абсолютном большинстве приходов, куда дошел циркуляр комитета Эврё, кажется, на него вовсе не обратили внимания. Циркуляры Ланжерона также не вызвали никакой судорожной реакции – люди просто заняли оборону. В подобных случаях особенно важно не путать страх перед разбойниками с Великим страхом. Между тем такое хладнокровие скорее исключение. Из каждой волны первоначальной паники – хотя их было немного – рождалось невероятное количество новых волн, которые можно обобщенно назвать «паникой при известии».

Панику такого рода описывали много раз, и именно она является самой известной, а может быть, и единственной чертой Великого страха. Все начиналось с набата, звучавшего целыми часами по всей округе. Женщины уже представляли себя изнасилованными, затем убитыми вместе с детьми посреди охваченной пламенем деревни, в слезах и с воплями бежали к лесу или вдоль дорог, захватив с собой немного еды и наспех собранные пожитки. Порой их сопровождали мужчины, зарывшие до бегства самое ценное и выпустившие скот на волю. Но, как правило, – то ли из уважения к себе, то ли от настоящей храбрости, то ли из обычного страха перед властью – они собирались по призыву старосты, кюре или сеньора. В этом случае начиналась подготовка к обороне под командованием самого сеньора или какого-нибудь отставного военного. Люди вооружались чем могли, ставили часовых, баррикадировали въезды в деревню и мосты, отправляли в разведку отряды. С наступлением ночи местность контролировали патрули, но никто не утрачивал бдительности. В городах самооборона напоминала настоящую мобилизацию – казалось, что все происходит в осажденной крепости: изымали продовольствие, собирали запасы пороха и снаряды, ремонтировали крепостные стены, приводили в боевую готовность артиллерию. В самом разгаре этой ужасной сумятицы происходили и трогательные, и смешные, и трагические истории. В Вервене взорвалась бочка с порохом, в результате чего погибли люди. В Маньяк-Лавале из коллежа сбежали ученики, и директор в отчаянии требовал от местных властей вернуть их. Иногда крестьяне начинали с улаживания отношений с небесами: приор в Нюэй-су-лез-Обье (Пуату) и кюре в Капенгеме и Эннтьере (Фландрия) дали им общее отпущение грехов. В Рошежане (Юра) в протоколе, вероятно составленном кюре, отдельно подчеркивались такие богоугодные приготовления: разбуженные посреди ночи жители «начали с обращения к Божьему милосердию через заступничество Пресвятой Богородицы и покровителя прихода святого Иоанна Крестителя и ради этого собрались на торжественную мессу в 4 утра с выставлением Святых Даров и читаемыми в случае бедствий публичными молитвами. Собравшиеся дали Богу обет: исправить поведение, прекратить все ссоры, возместить возможный ущерб, если таковой имелся, и чистосердечно обновить свою набожность». Но, нужно признать, чаще всего сцены были куда более прозаичными. Необычайно яркий рассказ о событиях той поры оставил приходской секретарь из деревни Лавалла́, недалеко от Сент-Этьена, Жан-Луи Барж – солдат-пенсионер, которого срочно поставили во главе местных жителей, чтобы пойти навстречу врагу сразу же после того, как в деревню пришли тревожные вести. «Людей, оказавшихся под моим командованием, было меньше, чем тех, кто сбежал, потеряв голову от страха…»; Шампалье, один из тех, кому предстояло выступать в поход, попрощался с женой и детьми, сказав им: «Больше я вас никогда не увижу!» Ночью трусы вернулись, но на следующий день, после того как кюре отпустил все грехи деревенскому ополчению, Барж, чтобы предотвратить новое бегство, отдал приказ к выступлению, пригрозив немедленным расстрелом в случае неповиновения. Прощались очень эмоционально: «Я простился с женой, в глазах которой не было ни слезинки, и с рыдавшей навзрыд, едва живой от переживаний матерью – она дала мне горсть монет в 12 и 24 су и простилась со мной навсегда, тотчас ударившись в молитву». Отряд уже собирался выступать, «изрядно запасшись вином и провизией», под дудки и барабаны, когда из соседней деревни примчался человек с криком, что враг уже совсем близко. Все надо было начинать сначала. «Страх и отчаяние охватили всех. Слышались только крики и причитания женщин, детей и стариков. Это было самое печальное зрелище из всех, какие приходилось когда-либо видеть. Жена Мартена Матрику Мари Паше дрожала так сильно, что расплескала всю похлебку из своей миски. Она истошно кричала: “Ах, бедные мои дети! Их зарежут!” Ее попытался успокоить ее муж, здоровенный детина, не отличавшийся особой храбростью: “Кому ты веришь? Этому трусу из соседней деревни? Не бойся, Марион!” Но его голос звучал неуверенно, и было видно, что он сам трясется от страха. Он так и не захотел выступить с нами в поход». Часть батальона исчезла, и стали искать пропавших солдат – их находили вперемешку с другими беглецами. «Красивую молодую служанку кюре по имени Клеманс и жену некоего Тарди по прозвищу Шорель обнаружили почти задохнувшимися с головой в сене и с торчащими наружу ногами». Наконец Баржу удалось довести своих вояк до Сен-Шамона: паника закончилась, их приняли с почестями, угостили на славу и отпустили по домам. «По прибытии в деревню никакой грусти не было и в помине – в кабаках было полно людей».

Если верить этому рассказу, пронизанному лукавым простодушием французского крестьянина, то жителям этой деревни непросто было преодолеть свои опасения, но в конце концов они справились и выступили в поход, чтобы помочь ближайшим соседям. Такую реакцию на панику можно было наблюдать повсюду, и часто она была гораздо более быстрой. По сути, вряд ли уместно говорить о Великом страхе по отношению к такого рода историям – ведь здесь есть и воинственный пыл, который сразу же вдохновлял французов, когда им грозила опасность. В этих историях еще лучше отражается очень теплое чувство взаимопомощи, которое с самого начала вело их на выручку друг другу. Это сложное чувство, где, очевидно, важнейшую роль играла классовая солидарность третьего сословия перед лицом аристократии, но в нем также обнаруживается и доказательство того, что национальное единство уже достигло очень высокого уровня, так как во главе отрядов часто шли кюре и сеньоры. Города переполнялись огромными толпами чужих людей, которых спешили, порой не очень успешно, отправить обратно, так как прокормить их было невозможно. На берегах Дордони и Ло эти скопления людей напоминали выступившие в поход армии. 30 июля, когда порты Лимёя, Люнеля и Лаленда обратились за помощью к Монпазье, набат звучал по всей округе в течение суток, и оттуда выступили более 6000 человек. Четырнадцать кюре сами привели своих прихожан. Добравшись ночью до берега реки, «эти простолюдины, – как пишет нотариус из Монтегю, – были весьма удивлены, когда увидели на другом берегу более тысячи горящих костров». Их развели крестьяне из Перигора, также пришедшие на подмогу и разбившие лагерь к северу от Дордони. Сначала они отступили, чтобы дождаться подкрепления. На рассвете, когда они соединились, всего собралось около 40 000 человек. В это же время на берегу Ло к ним присоединились еще 30 000 человек из Либо и Фюмеля, которых привели местные сеньоры. Разумеется, такие цифры вызывают у нас некоторое недоверие и больше напоминают обычные преувеличения, характерные для средневековых хронистов.

На воображение народа такие события произвели глубокое впечатление, и память о панике сохранялась еще долго – почти весь XIX век. Крестьяне Аквитании долго называли 1789 год на своем диалекте годом паники – l’anno de la paou. Но историки закрепили за этими событиями общее название – Великий страх. Во многих регионах, в частности в Шампани, говорили просто о страхе, паническом ужасе, тревоге и боязни.

Во время этих событий распространилось множество слухов, в которых отразилось народное восприятие происходящего – оно и объясняет молниеносное распространение страха. Если первые волны паники в основном были связаны с экономическими и социальными причинами, породившими общее чувство неуверенности, то эти слухи почти всегда касались политических обстоятельств времени – появления банд из бунтующих городов и интриг со стороны аристократии. В Вандоме, Може и Пуату говорили о бандах бретонцев, что, вероятно, объясняется сильным впечатлением, оставшимся от бунтов в Бретани и активной роли ее депутатов в Генеральных штатах. В Бене (историческая область Сентонж) и в Дозюле́ (Ож, Нормандия) в беспорядках обвиняли бывших батраков на фермах, лишившихся работы. Но о бандах разбойников, воров и каторжников говорили повсюду, при этом часто добавляли, что они прибыли из Парижа или других крупных городов. Их число росло на месте буквально с каждой минутой: в Шамнье (Перигор) сначала их было 2000, потом 6000, 14 000, 18 000 и вдруг – 100 000. К северу от Парижа говорили, что их интересует только урожай и они косят незрелые хлеба. Так же считали и в некоторых районах южной Аквитании, среди которых Монтастрюк-ла-Консейер и Сен-Жирон, добавляя к этому, что злодеи отравляют колодцы и источники. В Грама (Керси) также рассказывали, что одного из них арестовали в Фижаке с восемью фунтами яда. Но обычно считалось, что они разоряют, поджигают и убивают без разбора, а в окрестностях Юзерша якобы видели людей с серными фитилями.

Ряды разбойников пополнялись и регулярными войсками – королевскими или иностранными. К югу от Парижа и в Пикардии сообщалось о гусарах. Немецкая армия, о которой говорили в Лимани, наверняка появилась в народном воображении под влиянием слухов о кавалерийском полку «Руаяль-Аллеман», поскольку он находился под командованием принца де Ламбеска. В слухах, ходивших в Форже (Нормандия), также появлялся император; в Тюле говорили, что его видели в Лионе; в Келюсе считалось, что он находился в Керси. Участие императора во вторжении объяснялось его родством с королевой, так как в Форже г-жу де Ла Тур дю Пен-Гуверне принимали за Марию-Антуанетту. По всей Аквитании, в Пуату и даже вплоть до Шеверни в районе Блуа говорили о прибытии англичан; в Аквитании и Лимузене – об испанцах; в Дофине речь шла о пьемонтцах, которые якобы дошли вместе с паникой до Фижака, Ма́нда и Мийо; в Мальзьё (Лозер) утверждали, что они высадились на побережье Лангедока – возможно, это был отголосок тревоги, пережитой в Монпелье в мае. В Може и Пуату также опасались поляков, якобы прибывших по морю. На воображение народа явно влияло географическое положение, поскольку к северу от Луары и вокруг Парижа иностранцев почти не упоминали. В то же время свою роль сыграли память о прочитанном, воспоминания бывших солдат и устные народные традиции. В Аквитании иногда говорили о пандурах[56] и маврах, а появление мифических поляков, скорее всего, связано с тем, что Людовик XV был зятем польского короля Станислава. Логичными представляются и слухи, ходившие о генуэзских разбойниках к северу от Тулона. Но все эти объяснения не играют решающей роли, а главное заключается в том, что слухи о вторжении иностранцев были основаны на представлениях об аристократическом заговоре и предполагаемых происках эмигрантов.

Принцы действительно часто фигурировали в качестве главарей разбойников и захватчиков. В Артуа таким главарем называли принца Конде (его отряд состоял из 40 000 человек), но еще чаще речь шла о графе д’Артуа. Говорили о том, что в Юзерш он прибыл из Бордо с 16 000 человек, а «его намерением было распустить и разогнать Национальное собрание, изгнать всех его членов и восстановить власть своего брата со всеми его правами и прерогативами». Более словоохотлив оказался крестьянин из Бегу (окрестности Каора) – в его рассказе обычные воспоминания причудливо смешиваются с популярными среди народа домыслами: «Господин граф д’Артуа идет вместе с 40 000 человек – все они разбойники, которых он привел из Швеции и других северных стран. Они освободили всех каторжников, которых нашли на королевских галерах в портах Франции, и других преступников из тюрем, чтобы пополнить свою армию. Говорят, что этот самый граф, брат короля, делает все возможное, чтобы собрать всех беглецов и бродяг французского королевства, как это сделали варвары в 406 году. С этой устрашающей ордой он хочет разорить Францию и усмирить третье сословие, а еще заставить церковников и знать платить королевские налоги».

К принцам добавили всю аристократию. Как писали в комитете Ле-Ма-д’Азиля, ходили разговоры о «нескольких тысячах бандитов – мерзких выродках и убийцах столицы, пособниках тиранов и участников адского заговора». В Пюизе сообщалось о том, что «некоторые злонамеренные люди распространяют слухи, будто именно знать и духовенство послали эту шайку разбойников, чтобы раздавить третье сословие». В Сен-Жироне утверждали, что «этот отряд содержится за счет священников и дворян, которые после провала своих замыслов в Париже и Версале решили уморить провинции голодом». Граф де Пюисегюр писал командующему в Лангедоке, который, судя по всему, поставил его в известность о широком распространении среди крестьян соответствующих слухов: «Предположение, что духовенство и знать решили истребить жителей деревень, крайне опасно, хотя и лишено всякого основания». В «это вопиющее злодеяние» также верил кюре из Туже (Арманьяк). Заметив, что местный приор сохранял спокойствие среди всеобщей паники, священник пришел к следующему выводу: «Или этот монах никогда не теряет присутствия духа, или он заодно с аристократами». Рвение, которое местные сеньоры часто демонстрировали, участвуя в обороне, не изменило общественного мнения: их подозревали в притворстве и считали заложниками. Тех, кто оставался безразличным, обвиняли напрямую, а когда всем стало понятно, что никаких разбойников не существовало, народ подумал, что дворяне хотели отомстить крестьянам и зло подшутили над ними, заставив зря терять время. Это привело к новым, часто очень серьезным бунтам, о которых будет рассказано далее. Так что главным итогом Великого страха стало то, что аристократов возненавидели еще больше, а революционное движение усилилось.