Само собой разумеется, что панику часто распространяли частные лица, которым никто этого не поручал. Одни считали, что выполняют гражданский долг, ускоряя таким образом оказание помощи; другие хотели предостеречь родственников или друзей; путешественники пересказывали то, что видели или слышали; особенно много было беглецов, еще более склонных преувеличивать опасность, чтобы избежать обвинений в трусости. Рассказы того времени изобилуют живописными эпизодами. В Конфолане (Шаранта) мельник, возвращаясь из Сен-Мишеля, обогнал у предместья Сен-Бартелеми некоего Соважа, пильщика деревьев, спешившего домой после того, как узнал о прибытии в находящийся на расстоянии всего лишь одного километра Сен-Жорж конной полиции, которая попросила о подкреплении. Он крикнул мельнику, чтобы тот гнал лошадей и поднимал тревогу среди местных жителей. «Не бойся, – ответил мельник, – народ придет». Вернувшись домой, Соваж схватил ружье и побежал сражаться с «рабойниками», в то время как мельник с грохотом мчался на повозке по улицам и кричал «К оружию!». Эти добрые патриоты не были вознаграждены за свое рвение: когда паника утихла, их посадили в тюрьму. 29 июля утром в Рошешуар по дороге из Шабане прискакал на лошади некий г-н Лонжо де Брюйер из Орадур-сюр-Вера. «Спасайтесь! – кричал он. – Я только что из Шампань-Мутона. На моих глазах резали стариков, женщин и детей. Это ужасно и невыносимо – все в огне и крови. Я мчусь домой, чтобы спасти своих близких. Держитесь! Помогайте друг другу! Возможно, мы видимся в последний раз!» Он пришпорил лошадь и скрылся галопом. В Лиможе проводниками страха последовательно были такие люди, как: монах из аббатства Летер (недалеко от Конфолана), который заночевал в Рошешуаре и перепугался, услышав около 2 часов ночи «жалобные крики», после чего сразу же вскочил на коня и ускакал прочь; бывший член королевской гвардии, которому сообщили о появлении разбойников в то время, когда он охотился, и он немедленно помчался предупреждать интенданта; возвращавшийся из поездки архитектор, который услышал эту новость в дороге. Начальник почтовой службы Каора внезапно появился в Кастельно (Керси) верхом на муле, которого ему одолжили капуцины – его волнение было вызвано «набатом и ужасной суматохой в городе». В Самере (Булонне) страх возник из-за «нескольких путешественников». В Сольё (Оксуа[52]) его распространителем стал местный врач, возвращавшийся домой из Монсоша. Вдоль Сены страх шел по левому берегу от Фонтенбло до Вильнёв-ле-Руа – его распространяли братья Годон, торговцы вином из Буаня (Гатине). Один дворянский депутат, письма которого к маркизе де Креки дошли до нашего времени, получил подтверждение разграбления собранного урожая в Монморанси от «какого-то человека, прибывшего в почтовом экипаже и лично видевшего бесчинства, которые позволяет себе совершать этот сброд».

Однако паника также распространялась влиятельными людьми и даже самими властями – если не хладнокровно, то, по крайней мере, последовательно. Священники считали своим долгом предупредить коллег, а дворяне – своих друзей. В Мэне особенно активны были священники, получившие письмо от мэра Ле-Мана. В Вандоме муниципалитет был предупрежден кюре из деревни Мазанже; в Люберсаке (Перигор) то же самое сделал викарий из Сен-Сир-ле-Шампаня, прибежавший с известием о нападении разбойников на его деревню; в Сарла – кюре, примчавшийся сообщить, что ночью сожгли Лимёй. Кюре из Кюлана, что в герцогстве Бурбон, написал соответствующее сообщение священнику из Вердена, а тот, в свою очередь, передал эту новость своему коллеге в Майе. Дворяне действовали так же, как и их управляющие. В Дофине тревогу в Аосте первыми подняли аббат Лессенс, местная сеньора, шевалье де Мюрине и уполномоченный графини де Вален, спешивший в Ла-Тур-дю-Пен. В Пуату управляющий замком Молеврие разослал гонцов с депешей к священникам вооружить своих прихожан как можно лучше и идти на помощь Шоле. В окрестностях Нёвика в Перигоре новость распространили священники и дворяне: г-жа де Плень отправила курьера к барону де Беллине, чтобы тот предупредил, в свою очередь, барона де Друэ, который получал депеши от других дворян и клириков, в том числе от приора Сент-Анжеля, и сам написал барону де Беллине и священнику из Ширака. Таких случаев было огромное множество. Посылали слуг, которые скакали верхом через деревни, распространяя тревожные слухи. Крестьяне не всегда знали этих гонцов, поэтому в некоторых рассказах говорится о незнакомых или таинственных курьерах.

Самую любопытную роль, несомненно, сыграли власти. Сегодня они первым делом навели бы справки по телефону, прежде чем поднимать тревогу среди населения. Они действительно старались получить определенные сведения и обычно отправляли разведчиков или поручали кавалерии и местной конной страже прочесать окрестности. Но они знали, что прояснение ситуации займет много времени, поэтому им казалось разумным сразу принять меры предосторожности, предупредить приходы и попросить у них помощи. Муниципалитеты и комитеты отправляли гонцов и даже составляли циркуляры. Так поступили, например, комитеты Конфолана, Юзерша и Лон-ле-Сонье. Комитет Эврё предупредил соседние населенные пункты 22 и 23 июля, а 24 июля отправил распечатанный циркуляр в 110 сельских приходов. То же право присваивали себе командующие ополчением: военачальник из Беллема поднял по тревоге Мортань, а 28 июля в Кольмаре один из председателей Суверенного совета, полковник ополчения, предложил сельским общинам вооружиться. Не отставали и власти Старого режима – в частности, королевские судьи и субинтенданты. Так, в Юзерше забеспокоились после получения письма судьи из Люберсака, а в распространении паники из Перигора в Керси ключевую роль сыграл прокурор из Вильфранш-де-Бельвеза с рассылаемыми им письмами. Субделегат из Ла-Шатеньере разнес панику по всей округе – особенно в Секондиньи. Другой субделегат, на этот раз из Муассака, пошел еще дальше: он призвал священников бить в набат. Промежуточные комиссии в провинциях вмешивались реже, но можно все-таки упомянуть одну из таких в округе Суассона – или, по крайней мере, местного прокурора-синдика, с подачи которого паника охватила город Гиз; а комиссия из округа Нёфшато рекомендовала деревням вооружиться и быть готовыми «по первому удару набата». 31 июля уполномоченные общин Прованса снова предложили приходам формировать отряды ополчения для отражения нападений разбойников, о которых ходили слухи. А 1 августа, после первой тревоги в Тулузе, парламент издал указ, разрешающий всем общинам вооружаться и бить в набат.

Наиболее показательным было поведение некоторых военных властей. Так, панику в Ландревиле распространила именно объездная команда из Бар-сюр-Сена, а их коллеги из Дёна усугубили ее в Гере. То же самое сделал командующий конной стражей маркиз де Бен в Руа (Пикардия). Комендант крепости граф дю Ло после прибытия в Бельфор немедленно предупредил соседние приходы о приближении разбойников и призвал местное население к самообороне. Наконец, бо́льший вклад в нагнетание страха, чем кто-либо, внес не кто иной, как маркиз де Ланжерон, командующий во Франш-Конте. В циркуляре, который в Море и Сен-Клоде получили уже 16 июля и который, по понятной причине, не мог быть отправлен ранее 14 июля, он сообщил о проникновении в провинцию со стороны Вогезов банды из двухсот разбойников. Кроме циркуляра Ланжерона, у историков нет никаких других сведений об этой банде, и поэтому она могла существовать лишь в чьем-то воображении, что не помешало ей вызвать местную панику. Когда начались погромы замков, в циркуляре от 23 июля Ланжерон сразу же приписал их этим разбойникам. В третьем циркуляре, от 24 июля, он уже сообщал, что в их краях также действует другая банда – на этот раз из Бургундии. Поэтому написавший мемуары о беспорядках во Франш-Конте лейтенант конной полиции Салена Вернье де Биан без всяких сомнений возлагает ответственность в распространении паники на Ланжерона и недвусмысленно дает понять, что тот действовал намеренно. Современники тех событий из Кламси в этом же подозревают наместника, местного судью, а в дальнейшем и председателя департамента Деларю, но на самом деле о приближении разбойников он просто узнал из письма, которое ему передал бальи де Куланж через учителя танцев. Этот учитель приезжал к своим ученикам в Кламси и уже готовился возвращаться домой, но прочитал письмо вслух прямо на рынке, а затем его содержание разнес по всей округе один из конных стражей.

Часто в распространении паники подозревали прежде всего курьеров и служащих государственной почты. Хотя их роль явно преувеличена, эти подозрения подтверждаются в документах. Так, возникновению паники в Руа, среди прочих, способствовал курьер почты из Конши-ле-По; в Лимож первую новость о страхе принес почтмейстер из Сен-Жюньена; прево из Пикардии арестовал в Клермоне курьера, которого почтмейстер из Сен-Жюста отправил с сообщением о том, что весь край охвачен огнем и кровью; панику из Рюффека в Ангулем принес почтальон из Шюре: как сообщили двое окружных судей, он услышал от «какого-то крестьянина», что «в лесу скрывается банда разбойников и воров». Особенно заметно распространение паники курьерами происходило на участке между Валансом и Авиньоном: она передавалась чрезвычайно быстро – от станции к станции. Впрочем, во всем этом не было ничего удивительного: если столько путешественников распространяли слухи о приближении разбойников, то почему то же самое не могли делать те, кто их перевозил? А если власти хотели официально сообщить о тревоге, разве мог быть более удобный способ информирования, нежели почта? 29 июля, в 5 часов вечера, муниципалитет Ангулема встретил курьера, которого прислал муниципалитет Бордо, чтобы запросить уточнения по поводу уже дошедших до него слухов о панике в Рюффеке. Этот курьер вез незапечатанное письмо, и – на случай, если тревога окажется ложной – ему порекомендовали сообщать об этом повсюду, где он будет проезжать. Видимо, по пути он не упускал возможности показать и прокомментировать письмо, которое ему доверили. На заседании Национального собрания 8 августа речь шла именно об этом курьере.

Тем не менее не стоит огульно судить о критическом мышлении столь влиятельных особ – среди них находились и скептики. В Жимоне (Ломань[53]) барон де Монтескьё отказался верить в существование разбойников; граф де Поластрон запретил бить в набат, хотя этот запрет был нарушен; в Сен-Клере один находившийся в отпуске офицер, услышав, что Лозерт захвачен 4000 разбойников, иронично писал: «Я думаю, что их не считали». Если верить графу де Терсаку на слово, то он был настроен не менее скептично, о чем и писал в своих мемуарах о страхе в окрестностях Сен-Жирона. Распространению паники смело сопротивлялись и менее влиятельные люди: в Сен-Прива-де-Пре, недалеко от Риберака, управляющий по имени Гуан остановил набат, несмотря на возражения комитета, и, столкнувшись с угрозами и оскорблениями, приказал арестовать трех жителей. Священник из Кастельно спросил своих прихожан, «не прилетали ли враги на воздушном шаре», после чего остановил набат. Никогда не позволял звонить в колокол кюре из деревни Вер в Аженуа[54]. Во Фрессине-ле-Жела адвокат Делор, прочитав газеты, пришел к выводу, что причин для страха не было, «потому что если бы англичане или испанцы действительно вторглись во Францию, они не смогли бы оказаться в самой глубине провинции Гиень так, чтобы мы об этом не узнали ранее; скорее всего, это были учения с боевыми стрельбами в разных городах этой провинции, которые и заставили людей поверить в присутствие врагов внутри страны». Это мнение разделял и наместник из Муассака, что не помешало ему предпринять все возможные меры не только для отражения набегов предполагаемых разбойников, но еще и для того, чтобы убедить всех в их существовании.

Прежде всего, страх перед разбойниками был настолько всеобщим (Луи Бональд, будущий идеолог контрреволюции, в то время мэр Мийо, не высказывает ни малейших сомнений в достоверности известий об их приближении), что любой администратор, осознающий свою ответственность и не имеющий в распоряжении никаких оперативных средств получения информации, неизбежно начинал верить в невозможное, несмотря на самые разумные доводы. Приор аббатства Сент-Анжель дом Модюи хорошо выразил это состояние ума в своем письме барону де Друэ: «По большому счету, в сообщениях об этих разбойниках нет ничего определенного… Но, как говорится, нет дыма без огня, и после того, что произошло в Париже, вполне вероятно, что такие банды действительно существуют, поэтому мы все-таки решили организовать дневные и ночные дозоры. Было бы разумно и для вас последовать нашему примеру».

Более того, неверие несло в себе опасность. Тех, кто его не скрывал и отказывался принимать меры обороны, могли заподозрить в попытке усыпить бдительность народа. Тогда они превращались в сообщников разбойников, а следовательно, и аристократов. Риск был слишком велик. Приор деревни Нюэй-су-лез-Обье (Пуату) успокоил своих крестьян, заметив, что 25 000 разбойников не могли внезапно напасть на Нант, как утверждали слухи, и что город с населением в 80 000 человек отбился бы в любом случае. Но в это время к деревне спешили 4000–5000 вооруженных людей, и они высказывали недовольство, потому что приор не привел своих прихожан и ему пришлось срочно приехать на место и объясняться. Опасность возникала тем легче, что люди, приносившие новость, чувствовали себя уязвленными в своем самолюбии, если их не воспринимали всерьез, и потом поносили своих обидчиков. Чтобы понять эту реакцию, стоит прочитать историю о панике в Лиможе секретаря интендантства, имя которого мы уже называли. С первым же известием интендант д’Аблуа отправил людей за дополнительной информацией и вскоре забыл об этом. Но из Рошешуара прибыл какой-то монах с сообщением об одиннадцати сотнях разбойников. «Господин приор, – рассмеялся д’Аблуа, – похоже, разбойники быстро пополнили свои ряды, так как сегодня утром их было всего лишь пятьсот». «Сударь, – возразил ему гость немного уязвленным тоном, – я только что сообщил вам то, что видел и слышал сам. Поступайте, как хотите, а я ухожу». Ситуация резко изменилась, когда к полудню галопом прискакал гвардеец Мальдюи с ружьем в руках. В этот момент д’Аблуа как раз обедал. «Я не думал, что гвардию так легко напугать. Садитесь за стол и поешьте – разбойники подождут». Гвардеец явно не оценил шутку интенданта: «Сударь, я не боюсь – я выполняю важное поручение. Вы можете мне не поверить, но есть те, кто серьезнее отнесется к тому, что я только что сообщил вам». Вскоре по городу поползли слухи, что д’Аблуа намеревается сдать город аристократии, поэтому секретарям интенданта пришлось уговаривать его быть осмотрительнее и принять меры. И все же на следующий день он с тем же пренебрежением отнесся и к архитектору Жаке, когда тот сообщил ему о приближении 40 000 испанцев: «До сих пор я считал вас, господин Жаке, благоразумным человеком, но теперь я боюсь, что вы сошли с ума. Как можно было поверить в такой вздор? Сорок тысяч испанцев! Идите отдохните и никому об этом не рассказывайте – над вами будут смеяться!» Жаке был крайне недоволен этой реакцией интенданта и сделал наоборот – рассказал всем. И все ему поверили. Дело могло бы принять плохой оборот, если бы вскоре не утихла паника.

Один факт свидетельствует о том, что, несмотря на риск, некоторые официальные представители власти воздержались от распространения паники и им удалось пресечь ее на корню. Ряд регионов так и не столкнулся с Великим страхом. Отдаленность, трудности связи, разные языки, низкая плотность населения – все это, возможно, сыграло свою роль в том, что люди так и не узнали, что такое Великий страх. Однако те же факторы действовали и в областях, которые он не пощадил, и поэтому гораздо вероятнее, что именно некоторые представители власти на местах смогли удержать порядок благодаря хладнокровию и авторитету, который они имели у населения. По-видимому, так обстояло дело с муниципалитетами Бретани, поведение которых с 1788 года внушило должное доверие, и они, задолго до других, сумели принять меры, чтобы сдерживать как знать, так и простой народ. Эту точку зрения разделял корреспондент франкоязычной Gazette de Leyde[55]. 7 августа он написал следующее: «Больше всего опасались за Бретань, но именно она оказалась самой спокойной благодаря хорошей полиции из числа своевременно вооружившихся горожан». Так что муниципальная революция и вооружение народа ни в коей мере не способствовали беспорядкам – напротив, обеспечивали спокойствие, тем самым поддерживая третье сословие. По крайней мере, так утверждали сами революционеры. Но когда наступил страх, эти два процесса еще не завершились, и в большинстве случаев никто не осмелился встать на пути бурного потока.

Однако страх распространялся не так быстро, как это принято считать. От Клермона-ан-Бовези до Сены, расстояние между которыми составляет около 50 километров, для его распространения потребовалось около 12 часов дневного времени; от Рюффека до Лурда – 500 километров за девять полных дней: здесь скорость была ниже, но следует отметить, что ночью страх распространялся гораздо медленнее. Можно предположить, что днем он преодолевал около 4 км/ч. Путь от Ливрона до Арля (150 километров) он прошел за 40 часов, что соответствует скорости около 4 км/ч как днем, так и ночью, но в этом случае его распространяли почтовые курьеры, а их скорость была значительно ниже, чем у специальных курьеров, о которых уже говорилось ранее. Такое продвижение, бесспорно, можно считать быстрым, если оно, как мы полагаем, было спонтанным. Напротив, те, кто считает, что это были курьеры, умышленно отправленные заговорщиками, должны признать, что оно происходило очень медленно.