Слухи о существовании «аристократического заговора» посеяли тревогу, которую не могла унять даже победа народа, так как ожидания ответного удара буквально витали в воздухе. Реакция третьего сословия на заговор провоцировала беспорядки как в городах, так и деревнях. Эти беспорядки, в свою очередь, только усилили чувство незащищенности. С одной стороны, из-за них все чаще происходили вспышки паники на местах в тот момент, когда приближалась жатва – страх перед бродягами граничил с паранойей. С другой стороны, беспорядки сделали страх перед разбойниками всеобщим и усилили его еще больше, как и убежденность, что те действуют заодно с аристократами, в чем Париже мало кто сомневался.

Бесспорно, трагические события, произошедшие не только в Париже, но и во многих других городах и провинциях, сильно поразили воображение людей и психологически подготовили их к страху. В частной переписке, иногда публиковавшейся в газетах, преувеличивались ужасы происходящего, а устные рассказы, по всей видимости, причиняли еще больше зла. «Невозможно описать ярость, охватившую души», – пишет 15 июля торговец из Парижа в письме, опубликованном в номере газеты Correspondance de Nantes от 18 июля. В другом письме, опубликованном 23 июля, говорится следующее: «Нам нужно 20 человек, и мы их получим. Наши друзья из Нанта, мы поклялись призвать к мести. Мы удачливее вас, и мы отомстим…»; «В жертву народному гневу принесли более сотни пособников этого позорного сброда: одних повесили на фонарных столбах, других обезглавили прямо на улице, на ступенях их особняков. Их трупы тащили по улицам, разрывали на части и бросали в реку или на свалку». А вот что пишет Белло из округа Вальроме: «14 июля люди третьего сословия убили в Париже многих дворян и носили их головы по всем улицам и площадям Парижа и Версаля». К убийствам следует добавить грабежи и поджоги замков. Даже в тех краях, где сохранялось относительное спокойствие, люди, разделяющие идеи революции больше прочих, опасались, что подобные зверства однажды дойдут и до них. В период Великого страха многие всплески паники на местах провоцировала лишь опасность появления разбойников из ближайшего города или взбунтовавшихся крестьян из окрестных деревень. В некоторых регионах ходили слухи, что на помощь в борьбе с аристократами спешат патриоты из соседних провинций, как это сделали бретонцы в Ренне в 1788 году и жители Марселя в Экс-ан-Провансе после 14 июля. Такие известия некоторых радовали, но у большинства вызывали тревогу. В Дуэ 24 июля царил страх: говорили, что идут бретонцы! В письме, опубликованном 17 июля в Courrier Горса, писали: «До нас дошли сведения, что к нам на помощь спешат 5000–6000 пикардийцев с железными дубинами и пиками». 26 июля в Монбаре было создано ополчение «против разбойников, которых поощряет государство под предлогом поддержки третьего сословия». В нормандском бокаже крестьянское восстание вызвало тревогу, страх на востоке и юго-востоке страны был связан с бунтами во Франш-Конте и Форе из-за беспорядков в Маконе. В очередной раз мы убеждаемся в том, что народ запугивал сам себя.

Города старались поддерживать или восстанавливать порядок в своих пределах и соседней сельской местности. Предоставленные сами себе, они договаривались друг с другом и с близлежащими деревнями. Но был один вопрос, добиться согласия по которому было непросто, – это вопрос продовольствия, на тот момент еще более безотлагательный, чем когда-либо. Исчезнувшая или беспомощная высшая власть больше не навязывала свое посредничество, в результате чего разгорелись конфликты, которые иногда едва не переходили в гражданскую войну, а также вселяли в людей страх. Особенно заметно это происходило в окрестностях Парижа, снабжение которого вызывало серьезное беспокойство. Избиратели отправили специальных уполномоченных с поручением закупать на рынках продукты и ускорить поставки: 16 июля выехал в сторону Руана Николя де Бонвиль; еще двое уполномоченных направились в тот же день в Санлис, Сен-Дени, Крей и Пон-Сент-Максанс; 21 июля Сантер[43] действовал в Вексене; 25 июля еще одну группу уполномоченных отправили в Бри-Конт-Робер. Поскольку во враждебном отношении местного населения к такого рода инициативам сомневаться не приходилось, обозы сопровождало парижское ополчение. Другие отряды отправились к замкам, где, по некоторым данным, все еще оставались «кучи» зерна; эти отряды также должны были охранять мельницы и амбары: 19 июля они прибыли в Корбей и в замки Шуази-ле-Руа и Шамара́нда; 27 июля – к графине де Бриенн в Лимур и к графине де ла Бриш под Арпажоном. После доноса, в котором сообщалось о том, что в Понтуазе хранились большие запасы зерна, 18 июля туда нагрянули уполномоченные в сопровождении вооруженных людей. При этом известии местных жителей охватило сильное волнение, и они уже были готовы оказать сопротивление с оружием в руках, поэтому приступить к обыскам стоило немалых трудов. Ситуация в Этампе 21 июля была еще хуже. Тремя днями ранее туда прибыл парижский уполномоченный с просьбой поменять зерно на муку. Неожиданно какие-то люди сообщили, что к городу приближается отряд, к которому присоединилась толпа крестьян. Это известие послужило сигналом к настоящей панике. Зазвучал набат, жители схватились за оружие, решив «храбро защищать свои дома», а также свое зерно. Они успокоились, лишь узнав, что парижское ополчение только хотело сопровождать ожидаемый обоз. Однако ополченцы все же потребовали, чтобы им выдали ни много ни мало 200 мешков зерна. А когда 27 июля стало известно о прибытии нового отряда, в народе снова началось брожение.

Точно так же первую волну страха в Понтуазе вызвали действия жителей Сен-Жермена. Поскольку рынок был пуст, уже 15 июля они разграбили повозки с зерном, прибывавшие из Пуасси. На следующий день, 16 июля, они сами приехали в Пуасси и задержали там больше 40 телег. Одновременно они разоряли склады торговцев и мельников. 17 июля в Сен-Жермене казнили одного из лавочников и в тот же день похитили фермера из Пюизё. Банды распространились к югу от Вексена вплоть до Мёлана и Понтуаза. С 17 июля в Понтуазе уже царила паника: там ожидали прибытия пяти-шести сотен человек, которые якобы «потребуют расправ» в Понтуазе. «Все жители в страхе просидели всю ночь по домам». Прибытие уполномоченных 18 июля еще больше усилило тревогу. Успокоить на время волнение в городе помог как нельзя более кстати проезжавший через Понтуаз швейцарский полк «Салис». Районов, где подобные организованные или стихийные экспедиции не вызывали бы беспокойства местных жителей, почти не осталось. В Шампани Великий страх зародился, судя по всему, в деревнях к югу от Ножана, Пона и Ромийи, где около 20 июля произошли беспорядки на рынках. В свою очередь, приезд крестьян на рынок, напротив, вызывал тревогу уже в городах. 26 июля в Шаурсе были приняты меры безопасности – предвестники Великого страха – после того, как туда поступили «угрозы из нескольких деревень, вызванные нехваткой зерна».

Стоит упомянуть самое значимое последствие городских беспорядков: сразу после 14 июля пошли слухи, что, поскольку муниципалитеты приняли некоторые меры безопасности, разбойники, которым приписывали все совершенные злодеяния, спешно покидают города и расползаются по провинциям, чтобы избежать репрессий. Эти слухи касались не только Парижа: например, на юго-востоке страны одним из очагов распространения волнений считался Бордо. Впрочем, нет ничего удивительного в том, что столица занимала первое место среди всех городов и в этом плане. Подобного рода слухи сыграли ключевую роль в зарождении Великого страха. Те же, кто представлял, что это была часть заговора, утверждали, что весть об уходе разбойников распространялась намеренно, хотя никаких доказательств этому не приводили.

Как мы уже показали, в «разбойников» в Париже и его окрестностях действительно верили многие. Король поддерживал эту веру, чтобы оправдать ввод войск, а буржуазия – чтобы легитимизировать формирование ополчения. Эти разбойники, об опасности которых говорилось по политическим соображениям, представляли собой, как мы знаем, так называемое плавающее население, состоящее большей частью из безработных рабочих; это также были рабочие из благотворительных мастерских на Монмартре, бедняки из пригородных приходов, воспользовавшиеся ситуацией для контрабанды, и, наконец, бродяги, которые поодиночке или группами разгуливали по окрестностям большого города. 24 июля избиратели распорядились осмотреть каменоломни, где, по слухам, прятались многие разбойники. 30 июля в каменоломнях Менильмонтана задержали одну из таких банд. 31 июля началась облава на группу рабочих с Монмартра на равнине Монсо. «Ходят слухи, – писали в газете Quinzaine mémorable от 21 июля, – что в Париже много людей с плохими намерениями и даже разбойников и что в предместье Сент-Антуан уже поймали несколько воров». «Ночами, – вторили в газете Annales parisiennes[44] от 27–30 июля, – бесчисленное количество людей без определенных занятий, раздобывших себе оружие в момент революции, участвовали в формировании у городских ворот патрулей из контрабандистов и разбойников, которые способствовали ввозу запрещенных товаров и разоряли пригороды». Совершались ли обычные уголовные преступления помимо контрабанды? В протоколах конной жандармерии упоминаются некоторые из таких правонарушений. Так, 14 июля в 10 часов утра в предместье Тампль неустановленными лицами, которые также вымогали деньги у других рабочих, был ограблен мелкий чиновник по фамилии Дюфрен; 16 июля был остановлен и ограблен ехавший в Париж в открытом экипаже адвокат из Мелёна; вечером 21 июля четырьмя мужчинами, прятавшимися в пшеничном поле, было совершено нападение на викария из Сен-Дени. В письме, отправленном на адрес муниципалитета в Эврё и к которому мы еще вернемся, избиратели также утверждали, что по городу бродили выдававшие себя за дозор люди, по поводу намерений которых сомневаться не приходилось. Стоит отметить, что многие подобные незначительные происшествия так и не привлекли особого внимания. Но если нет никаких оснований преувеличивать масштабы опасностей, то это не значит, что они не возросли из-за уличных беспорядков в Париже и еще больше – в пригородах. Туда ввели королевские войска, и число дезертиров заметно увеличилось. Рыночные бунты встревожили крестьян, как и набеги вроде тех, которые совершали жители Сен-Жермена. Как бы то ни было, в течение двух недель после 14 июля во всех пригородных приходах раздавался один и тот же крик: местные жители жаловались на то, что прибывшие из столицы подозрительные личности заполонили все кругом. Это почти всегда была единственная причина, которую они называли, когда брались за оружие. Например, так поступили жители Со уже 14 июля, 16 июля то же самое сделали в Сюрене, 19 июля – в Гонессе и Сантени-ан-Бри, 21 июля – в Шевильи и Л’Э, 22 июля вечером – в Маркуси. Особенно интересно решение, принятое в Маркуси: «Ходят слухи, что с момента формирования в Париже городского ополчения для противодействия беспорядкам, которые происходили в столице, довольно значительное число неких подозрительных лиц с плохими намерениями покинули город и переместились в близлежащие деревни. Чтобы воспрепятствовать их набегам и предотвратить беспорядки и грабежи, которые эти лица могут совершить, приходы – а именно те, что расположены вдоль большой дороги от Парижа до Монлери, – создали отряды ополчения ради безопасности своих жилищ». Находящийся более чем в 20 километрах от Парижа пригород Маркуси сам от этих разбойников не пострадал, но объяснить волнение вечером 22 июля не представляет особого труда: сильное беспокойство охватило деревни в долине реки Орж, а утром толпа выволокла Фулона из его убежища в деревне Вири, доставила в Париж и там растерзала.

В ряде мест эти опасения уже вызывали настоящую тревогу. В Буживале ее спровоцировал сам сеньор, маркиз де Мем: узнав от привратника своего замка, что ему угрожает грабеж и что соседние приходы также опасаются за свои жилища и урожай «из-за разбойников, которые, по слухам, распространяются по всей округе», он срочно прибыл из Версаля 15 июля и попросил церковного сторожа ударить в набат, чтобы собрать жителей. Кюре, который в прошлом что-то не поделил с сеньориальным судом, резко возразил, воскликнув, что «недостойно генерал-лейтенанта армии подстрекать мирных жителей». Де Мем, по всей видимости, испугался и ограничился тем, что сообщил собравшимся людям, что, вероятно, преступники действительно разбегаются и распространяются по округе и что необходимо наблюдать за подозрительными незнакомцами. В тот же день в Со арестовали человека за попрошайничество «под разными предлогами, которые сеяли тревогу и приводили в ужас местных прихожан». Это был чулочник из Марвиля (Лотарингия), бывший дезертир с паспортом от 28 апреля. «На животе у него висел кусок белой ткани с изображением креста, отдаленно напоминающим тот, который носят монахи ордена Милосердия». Он просил милостыню, утверждая, что «он и несколько других его попутчиков были депутатами, собирающими средства на пропитание для семи-восьми сотен бретонцев, которые якобы находились где-то в округе… Они шли из парка Сен-Клу, где около 8 часов утра остановили королеву. Он лично очень помог ей, и теперь она в безопасности. Он также добавил, что при себе у него пистолеты. Он пообещал вернуться на следующий день». Он стал оправдываться и говорить, что всего лишь хотел вызвать к себе жалость, но вызвал в городе страшный переполох. 25 июля в Виллер-ле-Секе, к северу от Парижа – в регионе, который через два дня накроет волна Великого страха, – произошла паника, и ее подлинная причина нам неизвестна: бывший бакалейщик, проживавший в Париже на улице Сенк-Диаман, прибежал в мэрию, чтобы сообщить, что приходу «угрожают разбойники» и что он уполномочен приходом ходатайствовать о предоставлении 20 человек охраны, которых прихожане обязуются кормить. Избиратели, к которым постоянно стекались делегации с просьбами о помощи или разрешении вооружиться, 27 июля утром попытались успокоить пригороды информацией о «получении более обнадеживающих сведений» – как раз в тот момент, когда начал распространяться Великий страх.

Слухи о событиях передавались из уст в уста и очень быстро дошли до соседних с парижским регионом провинций. Эти слухи 17 июля подхватили в Бар-сюр-Сене, 20 июля – в Пон-сюр-Сене, 21 июля – в Бар-сюр-Обе, 22 июля – в Тоннере, 26 июля – в Пон-сюр-Йоне, Эрви, Шаурсе и Сен-Флорантене. В Эврё о произошедшем знали уже 20 июля. Как и в окрестностях Парижа, беспорядки на местах только усиливали распространение слухов, потому что власти были рады возможности обвинить в этом чужаков, оправдывая тем самым своих сограждан. В Париже делали практически то же самое: так, 21 июля делегация муниципалитета Сен-Жермен возложила вину за убийство Соважа «на незнакомцев, подбежавших к нему с оружием в руках». В Шартре подобным образом объясняли бунт, произошедший там 21 июля. Интенданты принимали такие версии без тени сомнении и способствовали их дальнейшему распространению. 26 июля интендант Орлеана писал о Шартре: «Шайка разбойников, изгнанных из Парижа, подтолкнула чернь к бунту», добавив, что округ Дурдан «бурлит, шумит и разграблен шайками разбойников, которых страх казни гонит из столицы». 24 июля интендант Амьена объяснял, что народ Пикардии «взбудоражен разбойниками, которых выгнали из Парижа», а накануне глава по сбору габели также выразил опасение, что «изгнанные из Парижа разбойники» могут спровоцировать новые беспорядки. 27 июля мэр и промежуточная инстанция города Труа сообщили интенданту и Промежуточной комиссии в Шалоне о присутствии разбойников как о подтвержденном факте. Они не стали проверять, соответствуют ли циркулирующие слухи действительности, ограничившись лишь запросом дополнительной информации у парижских выборщиков. Те ответили им, но изучавший Великий страх в Шампани г-н Шодрон не нашел этот ответ в архивах и подозревает, что речь идет об инсценировке: возможно, муниципалитет Парижа договорился с депутатами-патриотами, после чего объявил об этой угрозе, чтобы побудить жителей провинции взяться за оружие, как это действительно часто происходило по мере поступления информации. Но запросы направляли не только из Шампани – то же самое сделал и муниципалитет Эврё, и г-н Дюбрёй опубликовал полученный муниципалитетом ответ. В письме выборщиков всего лишь кратко излагались факты и выражались общие для парижского региона опасения: «Как вам известно, в столице всегда полно людей без роду и племени, которые стараются не попадаться на глаза жителям провинций. Именно такие люди в первые минуты паники бросались к оружию, захватывали его всеми способами и тем самым только усугубляли общее смятение. В первые дни наши районные подразделения не сумели оградить себя от такого рода сомнительных личностей. Вскоре возникла необходимость включения в список подразделений только местных жителей и постепенного осторожного изъятия оружия у тех, кто может использовать его с дурным умыслом. С учетом условий огромного густонаселенного города этот план был выполнен лишь частично. Все еще встречаются фальшивые патрули, и при малейшем происшествии на наши площади сбегаются толпы, явно состоящие не только из горожан. Масса неприкаянных, сумевших выбраться из Парижа, скорее всего, разделится на группы, и – мы очень на это надеемся – они станут таким образом менее опасными для провинций». Естественный вывод заключался в необходимости создания в городах собственных отрядов ополчения, но, помимо того что о деревнях не было и речи, очевидно: если бы цель этих людей состояла в том, чтобы сеять панику, они бы действовали совершенно по-другому.

За пределами соседних с парижским регионом провинций слухи распространялись преимущественно через путешественников, частную и официальную переписку, а также газеты. В самой Шампани, в Вильнёв-сюр-Йоне, 18 июля на опасность, которая могла исходить от бродяг, указал городской прокурор во время доклада о беспорядках в стране – он только что наблюдал их лично. Мы уже приводили историю, как в Шарльё разбойников стали бояться после рассказа путешественников. 25 июля в газете Correspondance de Nantes опубликовали отрывок письма, в котором беспорядки в Париже приписывались англичанам и примкнувшим к ним несчастным обманутым людям: те якобы привлекли их, чтобы «сжечь самые прекрасные памятники. <…> Эти англичане и их бесчисленные приспешники бежали, чтобы попытаться продолжить в деревнях свои ужасные бесчинства. В Сен-Жермен-ан-Ле и Пуасси они выместили свое бешенство на ни в чем не виноватых гражданах, обвинив их в скупке зерна». Власти сыграли определенную роль в распространении паники и в этот раз. Как полагали члены комитета Шато-Гонтье, страх в провинции Мэн был вызван действиями мэров Шартра и Ле-Мана: первый сообщил второму, что «многие разбойники покинули Париж и рассредотачиваются теперь по провинциям». Мэр Ле-Мана якобы поспешил поставить в известность местных священников.

В ряде мест эти новости подтверждались появлением подозрительных личностей. 22 июля в Эврё арестовали пятерых, среди которых был кровельщик из Нижней Нормандии, возвращавшийся из Парижа. «Я полагаю, что вы уже избавились от разбойников с Монмартра, – писала 5 августа одна дама из окрестностей Жизора. – Они проходили в наших краях, нескольких арестовали и посадили в тюрьму». Один из них сказал кавалеру ордена Святого Людовика, что «его послал г-н Мирабо, и что их, числом около 500 человек, направили в разные провинции, чтобы узнать, что там происходит». В Шароле произошел более серьезный инцидент: 26 июля там арестовали кучера, участвовавшего в разграблении монастыря Сен-Лазар: он присвоил себе 700 луидоров и сразу же пустился в бегство.

Однако нет никаких сомнений в том, что вспыхивавшие повсюду беспорядки сами по себе вызывали в провинциях страхи, подобные тем, которые охватили Париж, и распространялись они схожим образом. Еще 9 июля лионские эшевены заявляли в прокламации: «Мы видели, как на наш город напали разбойники, которых изгнали из различных уголков нашего королевства, где они пытались подстрекать к бунтам. Они прибыли к нам для исполнения своих преступных замыслов». Как бы то ни было, подозревать первого эшевена Лиона и роялиста Эмбер-Коломеса в исполнении некоего революционного приказа невозможно! Если 29 июля в Туле и 30 июля в Форкалькье все еще говорили о разбойниках, прибывших из Парижа, то по мере удаления от столицы место, откуда они пришли, упоминается все реже. 19 июля в Лон-ле-Сонье считали, что их «выдавили из столиц»; 20 июля в Сен-Жермен-Лавале (Форе) полагали, что они «распространяются по провинциям»; 30 июля в Невере – разбойники «расходятся повсюду»; для Туля они прибывали «из Парижа и других мест». Приведем еще одно доказательство: 22 июля в Семюре, где жители собрались в связи с «поступающими новостями о бесчинствах, совершаемых в провинции разбойниками», уже не упоминается о Париже. Эти новости пришли из Дижона и Отёна после беспорядков в Осоне и Сен-Жан-де-Лоне, произошедших 19 и 20 июля. Считалось, что по пути «разбойники» пополняли свои ряды за счет освобожденных заключенных. В ряде городов бунтовщики действительно врывались в тюрьмы и выпускали узников: так было в Люксёе, Пьер-Ансизе, Экс-ан-Провансе – не говоря уже о Бастилии. Вот что писал 29 июля муниципалитет Туля городским властям Блено: «Вам должно быть известно, что из парижских и других тюрем сбежали многие разбойники». Так во время Великого страха появились слухи о бандах беглых каторжников. Наконец, шли разговоры и об иностранных войсках, которые проходили через провинции. В действительности это были подразделения, которые король собирал вокруг Парижа, а потом отправил обратно в гарнизоны. Но народ видел, что они перемещались по тем же дорогам, что и разбойники, и почти не отличал их от войск, которые европейские тираны должны были предоставить графу д’Артуа.

После того как разбойники были у всех на слуху, люди стали видеть их повсюду, как это происходило в окрестностях Парижа, в результате чего многие поддавались панике. 20 июля в Вернёе, после беспорядков в Л’Эгле, стал распространяться слух о приближении 600 вооруженных бунтовщиков, про которых говорили, что они находятся всего лишь в одном лье. Появления нескольких иностранцев 26 июля в Жье-сюр-Сене оказалось достаточно, чтобы нагнать ужас на местных жителей. 29 июля утром в Кламси, за несколько часов до того, как волна Великого страха захлестнула регион, говорили о фермах, сожженных разбойниками в долине Айан, но, скорее всего, они сгорели в результате случайного пожара. 28 июля староста Шато-Шинона сообщал, что «множество разбойников и бродяг сбежали либо из исправительных домов, либо из крупных городов королевства, и что люди видели, как из окружающих город лесов выходили целые группы». 22 июля в Бриве, одновременно с сообщением жителям о событиях 14 июля, муниципалитет объявил о «появлении разбойников со стороны Сен-Сере и Больё» – то есть на юге, а не на севере, как это было бы, если бы единственным источником слухов являлся исключительно Париж.

Все можно объяснить и без предположения сговора между революционерами, но тем не менее не следует исключать, что ораторы, выступавшие в городах за вооружение в силу политических соображений, действительно способствовали распространению слухов. Они искренне верили в угрозу разбойников, но эта вера устраивала их, и они использовали ее в своих целях – сознательно или нет – в соответствии с той долей правды, которую можно различить в выдвинутых против них обвинениях. Прежде всего, некоторые люди не знали, как будут развиваться события, и дальновидно ссылались на опасность, чтобы оправдать вооружение. Так, 17 июля муниципалитет Бура именно этим объяснил г-ну Гуверне, коменданту провинции, столь серьезные меры, которые жители потребовали от него накануне. 24 июля комитет Шато-Гонтье воспользуется Великим страхом таким же образом, чтобы легитимизировать свой не менее радикальный указ от 18 июля. Кроме того, призывая к формированию ополчения, они преследовали цель не только оказать возможное сопротивление аристократам, но и, как в Париже, запугать низшие слои населения: говорить об этом открыто было трудно, так как при обсуждениях присутствовал народ или люди узнали бы об этом без особого труда. «Разбойники» служили удобным поводом для принятия мер безопасности, цель которых заключалась в удержании простолюдинов на коротком поводке. Наконец, более чем вероятно, что эти слухи служили как предлогом для высшей власти, так и аргументом для колеблющихся – тех, кто не решался взяться за оружие без разрешения короля. В обсуждениях, касавшихся формирования ополчения, лидеры расставляли акценты и меняли смыслы крайне разнообразно – в соответствии со своим темпераментом. 19 июля в Лон-ле-Сонье один из участников заседания лишь вскользь упомянул на собрании разбойников, так как дворяне казались ему гораздо более виновными и опасными: именно на них он обрушился с бешеной яростью. 23 июля в Отёне, напротив, основной угрозой считался народный бунт: «Осторожность требует от нас создать ополчение, чтобы быть готовыми отразить наших общих врагов и, более того, подавить протесты в самом начале, по мере их возникновения, показав тем самым врагам родины и нарушителям порядка, что для их усмирения мы держим оружие наготове». В деревне Сен-Дени-де-л’Отель, в долине Орлеана, синдик в своем выступлении свел к общему знаменателю, устранив различия, все причины, подталкивающие к вооружению. Нам кажется, что в его словах отражается типичное мнение крупной и мелкой буржуазии – как городской, так и сельской. 31 июля он заявил, что «граждане ощущали угрозу как для своей жизни, так и для своего имущества с момента событий 13 [sic] числа текущего месяца, произошедших в столице. Причины их тревоги заключаются в следующем: во-первых, это сообщения, правдивые или ложные, но распространявшиеся с момента яростной бури, которая в тот день едва не сокрушила столицу, если бы не патриотизм ее граждан, принявших решительные меры для ее подавления, – бури, от которой содрогнулась вся Франция; во-вторых, это побег из столицы огромного количества разбойников: как утверждается, этот побег посеял тревогу в провинциях, где эти разбойники обирают население; в-третьих, это голод, продолжающийся уже слишком долго и вызывающий слухи и эмоции у народа – всегда опасные, если их не пресечь в самом начале».

Но, как бы то ни было, в народном сознании страх перед аристократами и страх перед разбойниками всегда были связаны между собой. Это ускорило формирование той же обобщенной идеи, что уже сложилась в Париже – заговор аристократов и страх перед разбойниками. Сходство с паникой 1848 года не вызывает сомнений: по всей стране боятся нашествия мятежников, угрожающих собственности и жизни жителей провинций; ужас может вызвать любой малейший знак, а тревога беспрепятственно распространяется, потому что все ее ожидают. Однако в 1789 году волнение намного глубже и шире. Угрозу ощущало все третье сословие, потому что, по их мнению, бунтовщики действовали в интересах сговорившейся аристократии и к ним присоединялись иностранные полки на службе у короля и привлеченные эмигрантами войска европейских монархов. Опасность исходила не только из Парижа, но изо всех крупных городов. К тому же социально-экономическая обстановка, голод и множество бродяг гораздо сильнее, чем в 1848 году, способствовали в 1789-м возникновению паники на местах, распространение которой и составляет суть Великого страха. Этим и объясняется, как это явление, приняв столь необычайный размах, смогло приобрести национальные масштабы.