Страх перед разбойниками, зародившийся в конце зимы, достиг своего апогея во второй половине июля и в большей или меньшей степени охватил всю Францию. Хотя он и породит Великий страх, все же следует отличать одно от другого. Великий страх имел свои собственные признаки, и они заключаются в следующем: если до определенного времени приход разбойников был только возможен и внушал опасение, то теперь он стал почти неизбежным; считалось, что разбойники уже пришли – их видели или слышали. Как правило, это вызывает панику, но не всегда: иногда ограничиваются лишь оборонительными мерами или поднимают по тревоге местное ополчение, уже организованное для охраны порядка или борьбы с аристократами. Впрочем, сами по себе такие тревоги не были чем-то новым: мы уже упоминали о нескольких подобных случаях. Специфический признак Великого страха состоит в том, что подобные тревоги быстро распространяются на большие расстояния, вместо того чтобы оставаться локальными. По мере распространения они порождают новые «доказательства» присутствия разбойников и новые беспорядки, которые, в свою очередь, подпитывают этот страх и передают его дальше. Такое распространение объясняется самой природой страха: люди легко верили в приближение разбойников именно потому, что их ждали. Хотя очагов паники было немного, они охватили почти все королевство – отсюда впечатление, что Великий страх был всеобщим; и поскольку они распространялись довольно быстро, возникло ощущение, что он вспыхнул повсеместно и почти одновременно. Оба эти представления ошибочны. Их породили сами современники событий, а позже их просто повторяли. Они предположили, что паника разразилась повсюду в одно и то же время, и пришли к довольно логичному выводу, что все это было делом чьих-то рук, результатом скоординированного заговора.

Революционеры сразу же увидели в происходящем новое доказательство существования аристократического заговора: они полагали, что народ запугивали намеренно, чтобы вернуть к Старому порядку или же спровоцировать брожение. «Тревога, распространившаяся почти в один и тот же день по всему королевству, – писал Мопети уже 31 июля, – напоминает продолжение заговора и завершение губительных планов, которые должны были воспламенить всю страну. Ибо невозможно себе представить, чтобы почти повсюду, в один и тот же день и в один и тот же час, зазвонили набатные колокола, если бы некие люди, каждый из которых находился бы на своем заранее определенном месте, не дали сигнал тревоги». Вечером 8 августа, когда в Национальном собрании сообщили, что в Бордо якобы был задержан курьер, недавно проезжавший Пуату, Ангумуа и Гиень, распространяя весть о приближении бандитов, один из депутатов воскликнул: «Адская конфедерация полностью еще не уничтожена: ее главари хоть и рассеяны, но она может возродиться из пепла. Нам хорошо известно, что в эту историю втянули кучу церковников и дворян. Поэтому общинам Франции лишняя осторожность не помешает». Начал следствие учрежденный Национальным собранием 28 июля Комитет расследований. 18 сентября он направил письмо в бальяж Сен-Флура по поводу паники в Массиаке и спровоцированных ей беспорядков: «Кажется, что все провинции получили одинаковый толчок почти одновременно, что наводит на мысль о заранее подготовленном заговоре, очаг которого неизвестен, и его раскрытие жизненно важно для спасения государства». Прокламация от 10 августа уже официально распространила эту версию: «Враги нации, потеряв надежду помешать восстановлению общественного порядка и установлению свободы с помощью деспотии, похоже, задумали преступный план – достичь той же цели через беспорядки и анархию; в числе прочих средств они, в одно и то же время и почти в один день, вселили ложную тревогу по разным провинциям королевства и, распространяя слухи о разбоях и грабежах, которых на самом деле не было, спровоцировали бесчинства и насилие, угрожающие как собственности, так и людям». Революционеры не подозревали, что, разоблачая аристократический заговор, они сами невольно подготовили Великий страх.

Однако события фактически обернулись против аристократии: Великий страх ускорил вооружение народа и привел к новым бунтам в сельской местности. Is fecit cui prodest[45]. Контрреволюционеры обвинили в произошедшем своих противников. Артур Юнг, обедая 25 сентября в Турине, услышал от эмигрантов рассказ о беспорядках и спросил, «кто их учинил – крестьяне или разбойники. Те ответили, что, конечно, крестьяне, но истоки всех злодейств – в заговоре, организованном несколькими зачинщиками из Национального собрания на деньги высокопоставленного лица». Речь шла о герцоге Орлеанском. «Когда Национальное собрание отклонило предложение графа де Мирабо обратиться к королю с просьбой о создании городского ополчения, по всей Франции были разосланы курьеры, чтобы вызвать всеобщую тревогу известиями о якобы приближающихся отрядах грабителей, разоряющих страну по наущению аристократов, и призвать народ немедленно вооружаться для самообороны. Из новостей, поступавших из разных частей страны, выяснилось, что курьеры должны были выехать из Парижа одновременно. [Юнг добавляет в примечании, что этот факт ему подтвердили в Париже.] Были также разосланы фальшивые приказы от имени короля и Совета, чтобы спровоцировать народ сжигать замки, принадлежащие сторонникам аристократии, и так, словно по волшебству, вся Франция оказалась одновременно вооруженной, а крестьяне – готовыми совершать зверства, опозорившие королевство». Эта версия рано обнаруживается в документах того времени: так, 24 января 1790 года священник деревни Тюлет в Дроме (Дофине) записал в приходском реестре, что «всеобщая тревога, распространявшаяся по всему королевству в один и тот же день и один и тот же час 29 июля, была вызвана только эмиссарами, подкупленными Национальным собранием, желавшим вооружить народ». Лалли-Толендаль принял эту версию в своем «Втором письме к моим доверителям», после чего она перешла в книги по истории революции, написанные такими контрреволюционерами, как Больё и Монгайяр, и в мемуары, где с тех пор ее повторяют из поколения в поколение и не приводят абсолютно никаких доказательств. Граф Жак Клод Беньо пишет в своих мемуарах, что он попытался «докопаться до сути» и с этой целью допросил крестьянина из Коломбе, который принес панические слухи в Шуазёль, но тот заявил, что сам услышал их от жителя Монтиньи. Беньо предположил, что житель Монтиньи дал бы в свою очередь аналогичный ответ, отказался от расследования и еще больше укрепился в своем мнении, что речь шла о заговоре. На самом деле, чтобы разобраться до конца, ему пришлось бы идти от деревни к деревне до границы с Франш-Конте. Развеять все сомнения путем методичного расследования могло бы только правительство, как оно и сделало в 1848 году. Правительство действительно проявляло бдительность в отношении возможных происков своих политических противников. В мае и июне ему докладывали о признаках заговора, и каждый раз оно старалось прояснить ситуацию. Так, 8 мая в Мо задержали некоего человека из Парижа «как вызывающего серьезные подозрения и содействующего распространению скандальных и провокационных высказываний». 21 июля министр Пюисегюр сообщил об этом лейтенанту полиции: «Возможно, этот человек – всего лишь бродяга, на которого не следует обращать особого внимания, но в то же время не исключено, что им воспользовались тайные манипуляторы». Он отдал распоряжение отправить в Мо для допроса опытного полицейского. Заключенного перевели в Шатле, и 10 июня министр признал, что «на основании его слов нельзя прийти к тем выводам, которые мы предполагали». Итак, не стоит преувеличивать беспечность правительства. Во время крестьянских бунтов и Великого страха, как уже было сказано по поводу беспорядков в Маконе, оно тоже наводило справки о распространителях ложных новостей и предполагаемых распоряжений, но не получало ответов на свои вопросы. Однако очевидно, что расследование было фрагментарным и поверхностным. Хотя сегодня привести расследование к логическому результату стало сложнее благодаря множеству доступных документов, которые власти той поры в разгаре быстро сменяющих друг друга событий не успели разложить по полочкам, у нас все же есть возможность проследить происхождение паники и разобраться в том, как она распространялась – по крайней мере, в нескольких регионах.

С 1789 года принято было утверждать, и это повторялось вплоть до нашего времени, что Великий страх был всеобщим, потому что его путали со страхом перед разбойниками. Допускать возможность существования разбойников – это одно, а верить, что они уже повсюду, – это другое. Переход от первого состояния ко второму был естественен (иначе трудно объяснить сам Великий страх), но не обязателен: если вся Франция верила в разбойников, то это не значит, что всю Францию охватил Великий страх. Его не испытали почти во всей Фландрии, в Эно и Камбрези, в Арденнах; Лотарингию он затронул лишь частично; его не почувствовала основная часть Нормандии, и практически то же самое можно сказать о Бретани; он обошел стороной Медок, Ланды и Страну Басков, Нижний Лангедок и Руссильон; в регионах, где бушевали крестьянские бунты (Франш-Конте, Эльзас, нормандский бокаж и Макон), Великого страха не было – разве что единичные случаи в редких местах. Между тем эта традиционная путаница так глубоко укоренилась в сознании, что ее не смогли избежать даже серьезные авторы, стремившиеся объективно изучить данное явление, в результате чего их работы пошли по неправильному пути, а их аргументы оказались несостоятельными. Поскольку страх перед разбойниками чаще всего шел из столицы – хотя, как уже говорилось выше, он также шел из других городов, – исследователи предположили, что там же начался и Великий страх, даже не пытаясь установить происшествие, которое привело к его появлению. Такой логики, например, придерживался г-н Шодрон, изучавший этот феномен на юге Шампани, хотя сравнение дат приводит к заключению о том, что очаг тревоги находился в самой провинции. Вот поэтому многие авторы представляют себе Великий страх чем-то вроде расходящейся от Парижа концентрической волны, но на самом деле у него было несколько очагов, а его движение иногда отличалось непредсказуемостью: страх приближался к Парижу из Клермона и Суассона на севере и из Гатине[46] на юге в качестве продолжения страха в Шампани.

Трудно согласиться с утверждением, что Великий страх возник по всей стране одновременно. Не стоит упрекать в этом заблуждении современников тех событий, так как им просто не хватало информации. Сегодня же мы обладаем достаточно точными и многочисленными данными, чтобы развеять последние сомнения. Великий страх в Може[47] и Пуату начался в Нанте 20 июля; в Мэне, на востоке этой провинции, – 20 или 21 июля; во Франш-Конте, откуда он охватил весь восток и юго-восток страны, – 22 июля; в Южной Шампани – 24 июля; в Клермоне и Суассоне – 26 июля; на юго-запад он пришел из Рюффека. Великий страх достиг Баржоля в Провансе 4 августа и Лурда, у подножия Пиренеев, – 6 августа.

К тому же, после внимательного изучения происхождения и механизма распространения паники, версия заговора оказывается несостоятельной. Во многих документах указываются конкретные лица, которые ее принесли: в этих людях нет ничего загадочного, а их искренность не вызывает сомнений. Можно, вслед за Беньо, утверждать, что они были лишь инструментом в руках других людей и что доказательства заговора следует искать в самой отправной точке, но проблема как раз в том, то эти отправные точки никогда никого не интересуют. При этом их не так много, и они разбросаны случайным образом. Что же тогда остается от мифа о курьерах, намеренно разосланных в разные регионы страны?

Наконец, основной аргумент, который фактически вдохновил идею заговора, состоит в том, что Великий страх якобы должен был создать благоприятные условия для контрреволюции или для вооружения народа и крестьянских бунтов. Однако очевидно, что он не пошел на пользу аристократии, и, хотя он действительно способствовал вооружению и вызвал новые беспорядки в сельской местности, утверждение, что он был для этого необходим, неверно. Считается доказанным, что вооружаться народ начал сразу после появления страха перед бродягами, и этот процесс резко ускорился с появлением слухов об аристократическом заговоре – задолго до Великого страха. Отдельно стоит отметить, что буржуазия не собиралась вооружать крестьян. Крестьянские бунты в нормандском бокаже, Эно, Франш-Конте, Эльзасе и даже Маконе произошли раньше Великого страха – связать с ним можно только беспорядки в Дофине. Связь между крестьянским бунтом и Великим страхом настолько слаба, что Великого страха (за исключением Дофине) практически не было в зоне крестьянских бунтов. Напротив, именно восстание во Франш-Конте вызвало панику на востоке страны, в то время как беспорядки в бокаже, Эно и Эльзасе не спровоцировали никакой паники. Более того, еще нужно доказать, что революционная буржуазия была заинтересована в бунтах крестьян – фактически все говорит об обратном.

Итак, страх перед разбойниками и аристократами, крестьянские бунты, вооружение и Великий страх представляют собой четыре различных явления, хотя между ними действительно существуют очевидные взаимосвязи. Для выбора правильного метода изучения Великого страха следует как раз исходить из этого базового представления.