От крестьянских бунтов весны летние и осенние крестьянские бунты существенно не отличаются: несмотря на то что события 14 июля увеличили и ускорили поток, они не являются его источником. Причиной восстаний, как никогда ранее, послужила нищета, вызванная голодом и безработицей. Самые ожесточенные восстания вспыхивают в горных районах Макона и в нормандском бокаже, на равнинах Франш-Конте, на пастбищах вдоль реки Самбры – в так называемых плохих краях или, по крайней мере, там, где особенно чувствуется нехватка зерна. Как и весной, восставшие протестуют либо против налогов и королевских чиновников, либо против привилегированных сословий, а еще чаще – против тех и других. В землях Эр речь идет о том, чтобы снизить цену на хлеб до двух или двух с половиной су за фунт и приостановить сбор податей. На восточных склонах Перша жители лесных районов, дровосеки и кузнецы, с зимы пребывающие в неустанном смятении, подают сигнал: уже 15 июля в Л’Эгле бушует мятеж. Затем он охватывает и восток: 19 июля происходит нападение на управление фермы в Вернёе, 20 июля там же вспыхивают беспорядки на местном рынке, а 22 и 23 июля неспокойно уже в Нонанкуре. То же самое наблюдается в Пикардии: со времени майских волнений полностью так и не прекратились грабежи обозов и складов, и теперь они только участились – громят налоговые конторы, соляные амбары, табачные склады; вдоль таможенной границы между Артуа и Пикардией полностью прекращен сбор налогов. Подобная ситуация отмечается и в Арденнах: небольшие города в долине реки Мёз служат примером для остальных населенных пунктов. В этих краях десятина и феодальные повинности платятся с той же нерегулярностью, что и в других местах, но зато местные жители не нападают на замки. Совсем другое дело в Мэне, где сильную ярость бунтовщиков вызывают не только габель и подати – они одновременно обрушивают свой гнев и на сеньоров. То же самое можно сказать и о провинции Эно, где спровоцированные голодом беспорядки обернулись нападениями на аббатства. Во Франш-Конте, в Эльзасе и Маконе протесты приобрели явный антифеодальный характер.

Июльские протесты от весенних беспорядков отличаются именно усилением антифеодальной борьбы, на что, несомненно, повлиял «аристократический заговор» и восстание в Париже. Хотя, как и ранее, все начиналось с беспорядков в городах, во многих городах появились люди, обладавшие достаточной смелостью, чтобы призывать к восстаниям против аристократии и самим выступать в качестве организаторов таких восстаний. Однако Национальное собрание еще не обсуждало вопрос о десятине и феодальных правах, а буржуазия никогда не выражала готовность принудительно отменить их раз и навсегда, тем более без компенсации. Крестьянство перестало полагаться на власть и стало само вершить свою судьбу.

В этой связи уместно напомнить, что между регионами, охваченными крестьянскими бунтами, и остальными невозможно провести четкую разделительную линию – враждебность к феодальным оброкам проявлялась повсюду: там, где крестьяне не устраивали открытый бунт, они прибегали к пассивному сопротивлению и, отказываясь платить, разрушали Старый порядок. 29 июля епископ Леона заявил, что его прихожане приняли решение не выплачивать десятину – по крайней мере, в прежнем размере. Министр ответил ему: «К сожалению, это восстание не ограничивается вашим приходом – оно также охватило многие другие места». Прованс, Дофине, Бретань, Пикардия, франкоязычная Фландрия и Камбрези упорно не желали платить налоги в соответствии с решением, принятым задолго до 14 июля. В Артуа, как можно узнать из постановления местного совета от 1 августа, крестьяне отказались платить и десятину, и полевую подать. В Шампани было то же самое: «Они уже считают себя свободными от уплаты налогов», – писал 23 июля командор де Тюизи. – Несколько приходов намереваются прийти вместе, чтобы силой добиться отмены выплат». 21 и 22 июля маркизу де Реннепону пришлось подписать отречение от всех своих прав на владения Рош и Бетенкур, возле Жуанвиля. В конце месяца было захвачено аббатство Сент-Юрбен-ле-Сен-Дизье, а в Ансе, недалеко от Сент-Мену, графу де Дампьеру уже угрожали поджогом (позже, во время событий в Варенне, его убьют крестьяне). Часто было на что пожаловаться сеньорам и их представителям в парижском регионе. Уже 19 июля бальи и мэр Бри-Конт-Робера пришли просить помощи у собрания избирателей; на следующий день пришлось спасаться бегством бальи Креси-ан-Бри; 27 июля жалобу на притеснения подал сеньор из Жювизи – он подвергался им по наущению налогового прокурора Вири и Савиньи-сюр-Оржа; еще 17 июля сеньор из Эпине-сюр-Оржа приказал уничтожить своих голубей, чтобы успокоить народ. Как сообщал кюре из Морея, 28 июля до Боса[40] «дошли слухи, что вскоре все изменится», и крестьяне стали отказываться выплачивать десятину и натуральный оброк, «считая, как они сами говорили, что они освобождены от них по новому закону».

Но в истории Великого страха, с точки зрения исследователей, в первую очередь заслуживают внимания вооруженные восстания в нормандском бокаже, Франш-Конте, Эльзасе, Эно и Маконе. По своему масштабу и жестокости они значительно превзошли все остальные беспорядки. Как обычно, зачинщиков бунтов называли «разбойниками», и эти бунты мощно способствовали сильной тревоге, охватившей всю страну. Наконец, восстания во Франш-Конте и Маконе стали прямыми причинами всеобщей паники.

Восстание в бокаже было подготовлено городскими беспорядками, участившимися в западной части Перша и на нормандской равнине после известия о взятии Бастилии. 20 июля в Кане установили максимум на хлеб на рынке, а 21 июля, одновременно с захватом замка, бунтовщики разграбили поступления от габели и других податей. Подобные волнения произошли 21 июля в Мортане и 22 июля в Мамере, а также в Аржантане. Однако все города в этом регионе опередил кальвадосский Фалез: беспорядки начались там еще 17 и 18 июля, что привело в движение весь нормандский бокаж. 19 июля подвергся нападению граф де Васси, вернувшийся из Версаля после того, как узнал об угрозе своим владениям. Затем полыхнул весь регион. К востоку от Орна серьезных инцидентов не произошло: разграбление угрожало аббатству Виллер-Каниве, но его предотвратило ополчение из Фалеза. 27 и 28 июля в Роне крестьяне проникли в замок, сожгли несколько документов и закрыли голубятню, но не стали ничего грабить. Однако к западу от Орна все было гораздо хуже. Маркиз де Сегри был вынужден бежать от своих вассалов и смог спасти свой замок, только подписав 22 июля в Фалезе, где он укрывался от бунтовщиков, отречение от всех своих прав. 22–23 июля подвергся нападению перебравшийся в Клеси граф де Васси: его архивы были уничтожены, а 27 июля он также отрекся от своих прав. В Тюри восставшие частично разгромили замок герцога д’Аркура. 24–25 июля в Калиньи (долина Нуаро) был разграблен замок маркиза д’Ольямсона и сожжены его архивы. Дальше на запад бунты больше не распространялись, но усилились на юге. С 23 по 25 июля нападениям подверглось большинство замков, находящихся между Орном, Флером и Ла-Ферте-Масе: Дюрсе, Сен-Дени, Бриуз, Сэр, Линьон, Ран. Как правило, бунтовщики требовали отдать им архивы, но большого ущерба не причиняли. Наиболее жестокие бунты происходили преимущественно к западу и югу от Ла-Ферте-Масе. 24–25 июля в Ла-Кулонш требовать документы пришли дровосеки и кузнецы из леса Анден, но замок оказался пуст. В воскресенье, 26 июля, граф де Монтрёй объявил через приходских священников Ла-Кулонша и Ла-Соважера, что отрекается от всех прав, но отречение не помогло. Пришлось выдать архив Ла-Кулонша, который затем опечатали. 27 июля в Ла-Соважере разгромили замок Вожуа, графа взяли в заложники, а документы сожгли. Затем, в тот же день, жители этих двух деревень направились в Кутерн, где к ним присоединились крестьяне со всей округи, после чего маркиз де Фротте был вынужден отдать бунтовщикам все документы на свое имущество и подписать отказ от прав. 27–28 июля в Ла-Мотт-Фуке ситуация усугубилась еще больше: скупивший земли за несколько лет до описываемых событий маркиз де Фальконе вызвал всеобщую ненависть крестьян, лишив их нераспаханных общинных угодий и ограничив доступ в леса. Бунтовщики не только сожгли документы и заставили его, как повелось, отречься от прав – они избили беспомощного старика и его гостей; более того, они подтащили беднягу так близко к огню, что тот получил ожоги. Волна бесчинств докатилась до Се: в Карруже и Сент-Мари-ла-Робере граф Левенёр избежал расправы, отказавшись от прав, но 29 июля в Сен-Кристоф-ле-Жажоле и 2 августа в Сент-Илер-ла-Жераре снова стали сжигать архивные документы. Затем бунты вспыхнули в Майене и бокаже недалеко от Ле-Мана и перекинулись на Коэврон: 28 июля толпа бунтовщиков из Кутерна повторила свои подвиги в Мадре́ и Сен-Жюльен-дю-Терру; 30 июля жители нескольких деревень появились в замке д’Отвиль в Шаршинье с требованием вернуть уплаченные штрафы и выдать архивы (позже стало известно, что это был уже девятый архив, уничтоженный во фьефе Лассе, но мы не обладаем всей информацией о многочисленных случаях грабежей и поджогов). Последний инцидент, по-видимому, произошел 3 августа: в этот день прево Майена Ларетри прибыл вовремя и сумел спасти замок Буа-Тибо недалеко от Лассе. Однако под серьезной угрозой оставались соляные склады: 3 августа дровосеки из Фонтен-Даниэля разграбили один такой склад в Майене, а в ночь с 5 на 6 августа крестьяне из окрестностей Лассе ворвались в город и попытались захватить соль. Несомненно, волнения также происходили и за пределами эпицентра крестьянских бунтов. В письме, отправленном из Донфрона в одну парижскую газету, сообщается о том, что «все местные крестьяне вооружены», однако в то же время в Мортене и Теншбре они не препятствовали сбору налогов в пользу герцога Орлеанского. К востоку от этой местности г-же де Гриё д’Энневаль под угрозой грабежа пришлось выдать приходу Ле-Сап расписку об отказе от 3000 ливров судебных расходов, присужденных ей по выигранному делу о праве на церковную скамью. В окрестностях Кана 26 июля был частично разграблен дом сеньора Авенеля, присвоившего заболоченный участок в районе Ранвиля, а в последующие дни община вернула себе эту землю. Кроме того, жители деревень, в которых не произошло никаких актов насилия, заявили о своем намерении отменить оброки или платить их по собственному усмотрению. «Некоторые приходы, – пишет 27 июля кюре Сент-Мари-ла-Робера, помогавший Левенёру спасать замок, – провели собрания, на которых одни приняли решение платить десятину в произвольном объеме и даже подписали соответствующие бумаги, а другие вовсе отказались платить». То же самое можно было наблюдать и в Верхнем Мэне: в пригороде Ле-Мана фермеры договорились уклоняться от уплаты сеньориальных оброков. 22 июля в Телоше́ – еще до того, как деревню охватил страх, – толпа бунтовщиков подошла к замку с угрожающими намерениями. Однако, как бы то ни было, крестьянские бунты в нормандском бокаже не дошли до такого ожесточения, как бунты на востоке страны, так как в Нормандии не сжигали замки.

Во Франш-Конте беспорядки, как уже было сказано выше, приобрели ожесточенный характер с конца 1788 года, потому что местное дворянство и парламентарии демонстративно и упорно протестовали против притязаний третьего сословия и против увеличения в два раза числа его представителей, которое предоставил король. Более того, феодальный режим здесь был особенно тяжелым: так, в ставшем центром восстания бальяже Амон насчитывалось более сотни деревень, в которых действовало «право мертвой руки», в соответствии с которым имущество после смерти крестьян отчуждалось в пользу феодала. Парламент Безансона в свою очередь всеми силами поддерживал аристократию и ее притязания на общинные земли и леса. Особенно пострадавший от голода регион Вогезов был охвачен серьезными беспорядками уже в самом начале протестного движения, и, возможно, первые набеги жителей этого региона на юг даже предшествовали событиям 14 июля. В любом случае, 19 июля дровосеки из Фужероля, узнав, по всей видимости, о взятии Бастилии, прибыли в Люксёй и разгромили там налоговые конторы. Взбунтовавшийся народ потребовал от мэра прогнать дворян, приехавших принимать лечебные ванны, и тому пришлось выдворить их из города в течение суток. Как и в Безансоне, накалилась обстановка в Везуле: 16 июля подверглись оскорблениям дворяне, приехавшие на собрание, на котором они должны были предоставить новые полномочия своим депутатам. У городских ворот больше других пострадал сеньор из Кенсе, г-н де Месме – советник парламента и известный «протестующий»: толпа открыто угрожала разрушить его замок. Он посчитал эту угрозу реальной и сбежал вечером 17 июля. Несомненно, обстановка действительно была опасной, но в течение двух дней серьезных инцидентов не произошло, и, возможно, феодальный строй рухнул бы здесь, как и в большинстве городов Франции, без особого насилия. Однако в ночь на 19 июля жителей Везуля и окрестных деревень разбудил взрыв в Кенсе, о котором мы уже упоминали выше. Спустя час замок уже пылал, и на протяжении всего 20 июля бунтовщики разоряли владения г-на де Месме, который потерял имущество на сумму около 200 000 ливров. К 21 июля беспорядки охватили уже весь край. Восстание во Франш-Конте до сих пор так и не стало предметом всестороннего изучения, и нет никакой уверенности, что такое исследование будет когда-нибудь осуществлено, так как мы не располагаем ни судебными, ни административными документами из этого региона в отличие от Макона и Дофине. Сведения, которые мы получили, отрывочны и в большинстве своем лишены датировок, что делает невозможной попытку проследить, как развивалось восстание. Однако ясно, что восстание распространялось по всем направлениям от Везуля. Один из самых известных инцидентов произошел на востоке: по всей видимости, уже 21 июля бунтовщики подожгли замок Сольси, ставший единственным после Кенсе сожженным замком. 21 и 22 июля разорению подверглось аббатство Люр на глазах равнодушных жителей города, которые вмешались только 23 июля, когда почувствовали угрозу собственной безопасности. Аналогичным образом было разграблено аббатство Битен. Те или иные акты насилия произошли 3 августа в замках Со, Монжюстен, Моллан, Женеврёй, Франшвиль и Шатенуа. На этом направлении волна бунтов остановилась на границе реки Оньон благодаря действиям гарнизона Бельфора, командующий которого, граф дю Ло, срочно прибыл на место по приказу Рошамбо и сразу же стал сдерживать бунтующие деревни с помощью кавалерийских подразделений. На севере беспорядки охватили все территории до рек Сона и Коне. Был снесен замок Шармуай, бунтовщики также разорили принадлежавший г-же де Клермон-Тоннер замок Вовиллер и замки в Сент-Мари и Майронкуре. 21 июля было разграблено аббатство Люксёй. От разрушений или грабежей пострадали аббатства Клерфонтен и Фаверне, а также приорат в Фонтене. Была разгромлена канцелярия суда в Фонтенуа-ле-Шато.

После Вогезов бунты стали угрожать Лотарингии: 23 июля в Валь-д’Ажоле крестьяне разграбили канцелярию суда и разрушили лесопилку сеньора, и в тот же день был захвачен приорат Эриваль. Жители деревень решили прийти к канониссам Ремирмонского аббатства с требованием отречения от всех их прав, но город стал защищаться и попросил военной помощи в Эпинале. Это не помешало бунтовщикам проникнуть в город, однако они не причинили ему никакого вреда, и на этом направлении бесчинства прекратились. За рекой Коне, у истоков Соны, удалось избежать разгрома канцелярии суда в Дарне́ и аббатств во Флабекуре и Моризекуре во многом благодаря буржуазии Ламарша, и дальше насилие не распространялось. Зато, судя по всему, волна бунтов продолжала свое движение в западном направлении. Был разграблен принадлежавший принцессе де Бофремон замок Се-сюр-Сон, а между реками Соной и Оньоном от бесчинств пострадали аббатство де ла Шарите и замок во Фране. Бунты докатились до аббатства Шерльё и долины Аманса, где монахам Больё, недалеко от Фель-Бийо, пришлось остановить судебные тяжбы с их участием и отказаться от прав выпаса скота на чужих убранных полях. Это уже было совсем рядом с Лангром. По тем скудным сведениям, которыми мы располагаем, в направлении Дижона разрушений не было, но в попытках их предотвратить окрестности охранялись ополчением и военным гарнизоном Гре – за помощью к ним обратились аббатство Корнё и г-жа де Риньи. Англичанин Юнг после ужина в Дижоне с двумя сеньорами, сбежавшими из своих замков, передает состоявшийся с ними разговор следующим образом: «По их словам, состояние той части провинции, откуда они прибыли, ужасно. Число сожженных замков невелико, но три из пяти разграблены». Наконец, на южном направлении, в долине реки Оньон, был разорен замок Авилле, а еще дальше взбунтовавшиеся крестьяне разграбили расположенное недалеко от Л’Иль-сюр-ле-Ду аббатство Труа-Руа, в подчинении которого они находились. Так бунты докатились до границы реки Ду, которую вскоре и пересекли в населенных пунктах Л’Иль и Бом-ле-Дам. С 26 по 29 июля жители приходов приходили в аббатства Льё-Круассан и Грас-Дьё, а также в приораты Ла-Шо и Лантенан с требованиями выдать им архивные документы, но почти везде удалось обойтись без серьезных инцидентов. Через плато Орнана волна бунтов пошла на юго-восток и затихла в верховьях реки Ду, где в Понтарлье восстание против ввозных пошлин (октруа) вспыхнуло еще 21 июля. 23 июля беспорядки произошли в Вёйафане, а 25 июля в Вальдаоне крестьяне захватили и уничтожили архивные документы сеньории, которые пытались перевезти в Безансон. Вскоре бунтовщики разграбили замок Мамироль. Владелицей обеих сеньорий была известная в свое время г-жа де Вальдаон: она прославилась своей любовью к мушкетеру, который впоследствии стал ее мужем, и ссорами с отцом, маркизом де Моннье. 28 и 29 июля произошло нападение на аббатство Мутье-Отпьер, и, наконец, 29 июля 6000 горцев окружили со всех сторон Вёйафан и Шантран, где их жертвами стали нотариусы, хранившие документы местных сеньоров. Практически одновременно, в ночь с 27 на 28 июля, бунтовщики захватили приорат Мут у истока реки Ду; под серьезной угрозой нападения, дальше к северу, также оказалось аббатство Сент-Мари; наконец, 31 июля в Понтарлье прибыли вассалы аббатства Монбенуа, чтобы потребовать хранившиеся там ценные бумаги.

Бунты во Франш-Конте отличались более выраженным разнообразием по сравнению с бунтами в бокаже: там у сеньоров требовали не только документы, подтверждающие права, но и уничтожали бумаги в канцеляриях судов сеньориальной юрисдикции. Бунтовщики очень часто нападали на заводы, кузницы и лесопилки, которые сеньоры разрешали заводить в большом количестве и которые опустошали леса, тем самым ограничивая возможности их общего пользования. Так были уничтожены лесопилка в Валь-д’Ажо́ле, литейная печь в Бетокуре и запруда при кузнице в Конфланде́. Но самое существенное отличие бунтов во Франш-Конте заключалось в том, что насилия было гораздо больше и его жертвами чаще становились люди. По всему краю беглым дворянам часто стоило немалых усилий оградить себя от опасности. Находившиеся на водах в Люксёе родственник Клермон-Тоннера маркиз де Куртиврон и г-жа Готье в своих письмах и мемуарах, как и Лалли-Толендаль, использовавший сведения родственников и друзей в «письме к своим доверителям», оставили нам зачастую трогательные и, вероятно, приукрашенные рассказы о тех притеснениях, которым подвергались беглецы.

Особенно драматично повествование Лалли-Толендаля, включающее следующие эпизоды: бегущая с дочерями из охваченного огнем замка Сольси г-жа де Листене; шевалье д’Амбли с вырванными волосами и бровями, которого волокут по навозу; г-н и г-жа де Монтессю, арестованные сразу после выезда из Люксёя и возвращенные толпой, грозящей сбросить их в пруд; г-н де Монжюстен, подвешенный над колодцем в ожидании решения, сбрасывать его туда или нет. За исключением бегства г-жи де Листене, документы, которые дошли до нашего времени, не позволяют нам проверить достоверность этих историй. Нет оснований сомневаться в правдивости Лалли-Толендаля, но он не был очевидцем описываемых им событий и неизвестно, были ли таковыми его информаторы. Менее трагичной оказалась судьба герцогини де Клермон-Тоннер, которую бунт настиг в Вовиллере: она спряталась на сеновале, откуда ее освободил отряд егерей, убив или ранив 20 крестьян. Куртиврон утверждал, что герцогиню искали, чтобы убить, но такое предположение более чем сомнительно, поскольку, если были многочисленные притеснения, то ни одного убийства так и не произошло. Особенно скептически с точки зрения соответствия действительности воспринимается история о скандальном эпизоде в Пломбьере, описанном в небольшой книге той поры и статье в Journal de la ville[41]: трех дам, о которых было известно, что они радовались отставке Неккера, якобы застали в бане и привели на площадь голыми, заставив танцевать.

Как уже было сказано выше, гарнизон Бельфора сумел обеспечить порядок в городе, но ему также удалось взять под контроль окрестности, включая сельскую местность от реки Ду до Вогезов. Его подразделения появились в Деле на юге и в Жироманьи на севере, дошли даже до реки Доллер и навели порядок в Мазво, откуда настоятельница женского монастыря сбежала в Бельфор. Также был занят замок Швайгхаузен в Моршвиллере, принадлежавший г-ну де Вальднеру, отцу баронессы д’Оберкирх. Но больше всех за действия графа дю Ло должен был быть признателен Фридрих Евгений, регент Монбельяра при герцоге Вюртембергском, своем брате. Он дрожал от страха в своем замке в Этюпе вместе с женой Доротеей Прусской, и у него были основания бояться, так как его крестьяне могли в любой момент последовать примеру жителей Франш-Конте. 23 июля они разорили солеваренный завод в Соно. В Монбельяре царила постоянная тревога, и туда был введен французский гарнизон. Несмотря ни на что, революционное брожение смогло обойти преграды. В Пон-де-Руаде был разграблен замок Сен-Морис: так, вдоль границы с Поррантрюи, открывался путь в Ажуа[42]. На севере, за горами, под угрозой оказалась долина реки Тюр. К 26 июля управляющий фермами Тана пребывал в состоянии «ужасного страха уже три дня»: «ходят слухи о банде разбойников из Вогезов численностью около 900 человек, которые грабят, поджигают, нападают на монастыри и работников ферм, убивают их и так далее». Таким образом, пример провинции Франш-Конте, несмотря на разные языки ее жителей, мог подтолкнуть к бунтам крестьян в Верхнем Эльзасе. Но в Эльзасе и без этого созрели условия для восстания, а поскольку беспорядки начались с Нижнего Эльзаса и распространялись с юга на север, то можно предположить, что вести из соседней провинции послужили лишь дополнительным фактором.

Бурное волнение в эльзасских городах началось со времен эдикта 1787 года, в соответствии с которым в провинции появилось местное собрание, а общинам предоставили право избирать свои муниципалитеты – до этого они назначались сеньорами или привилегированными сословиями. Реформа столкнулась с сильным сопротивлением дворян и городской олигархии, и 3 июня 1789 года король постановил сохранить прежнее управление в имперских городах и всех тех местах, где органы власти избирались формально. Там, где были утверждены новые муниципальные органы власти, работе администрации мешал магистрат – орган, состоящий из сеньориальных чиновников, которые рассчитывали сохранить не только судебную систему, но и множество административных функций, четко не разграниченных при Старом порядке. После 14 июля буржуазия, более или менее открыто опираясь на народ, урегулировала конфликт в своих интересах. 21 июля ужасное восстание потрясло Страсбург, 25 июля в Кольмаре все ограничилось лишь демонстрациями. Затем наступила очередь волнений в небольших городах: в Саве́рне и Агно (Гагенау), в Барре и Оберне́, в Кайзерсберге и Мюнстере, откуда 25 июля сбежал магистрат, а также в Бризаке и Юненге. По всей видимости, сильного голода в деревнях не было, но жалобы на дороговизну и королевские налоги все же звучали. Как и в других частях страны, крестьяне отказывались платить десятину и были крайне враждебно настроены по отношению к сеньорам, чиновникам и стражникам – особенно в горной местности, где жителей лишали права пользования лесами. Как уже было сказано выше, брожение подпитывало тревогу с весны, и командующий войсками маршал де Шуазёль-Стенвиль запретил собрания и скопления людей, но вскоре он умер, а Рошамбо прибыл ему на замену только в июле. Беспорядки в городах окончательно дестабилизировали положение и стали сигналом к действиям.

Уже 25 июля Дитрих, возглавивший революционную буржуазию в Страсбурге и в то же время владевший с 1771 года землями в Бан-де-ла-Ро́ше в долине реки Брюш (его сеньория состояла из восьми общин), получил известие о том, что его замку в Ротау угрожает опасность. В тот же день жители долин Сент-Мари-о-Мин и Орбе прибыли в Рибовилле, где находилась канцелярия герцога Цвайбрюккенского, графа де Рибопьера. 26 и 28 июля нападению также подверглись монахини аббатства Сен-Жан-де-Шу возле Саверна. Вскоре после этого поступили сообщения о беспорядках в Буксвиллере, Ла-Птит-Пьере и в окрестностях Агно, где пришлось защищать аббатство в Нёбуре. Далее на юге помощь также понадобилась аббатствам Андлау, Марбаха и Мармутье. Во всем этом регионе разрушений удалось избежать. 28 июля Дитрих уступил требованиям своих вассалов, а промежуточная инстанция в Кольмаре во многих случаях вмешивалась и способствовала заключению соглашений: в частности, все требования удовлетворил герцог Цвайбрюккенский. Совершенно другая ситуация сложилась в южной части Верхнего Эльзаса. В населенных пунктах, расположенных в долине реки Фешт, было гораздо неспокойнее: с 25 по 29 июля бурные протесты прошли в Мюнстере, в свою очередь вызвав беспорядки в окрестностях: в частности, 27 июля взбунтовался Вир-о-Валь. В долине Сент-Амарен и в Зундгау вспыхнуло настоящее восстание. В воскресенье, 26 июля, в Мальмерспахе один местный житель рассказал после мессы в церкви о том, что произошло в Париже, и сразу после этого взбунтовавшиеся крестьяне напали на аббатство Мюрбах, казармы стражи и налоговые конторы при фермах. 27 июля восставшие жители деревень в верховьях долины Лаух совершили нападение на капитул в Лаутенбахе, и бунт начался в Тане, где против магистрата выступила не желавшая его поддерживать буржуазия. Затем бунтовщики устремились к Гебвиллеру, в результате чего капитул бежал, а его представители подписали соглашения, навязанные им крестьянами. Затем наступил черед Зундгау: судя по всему, инициатива нападения принадлежала бунтовщикам из окрестностей Юненга. 27 и 28 июля, когда в этот город перевозили архивы некоторых сеньоров, их пытались перехватить жители Хезингена и Ранспаха, а в ночь с 27 на 28 июля бунтовщики из Блотзайма разграбили дома евреев. Самые серьезные инциденты произошли 29 и 30 июля в долине реки Иль к югу от Альткирша: восставшие полностью разрушили замки в Ирсенге, владении графа Монжуа, в Карспаке и Ирзбаке (последний принадлежал барону де Рейнаху), а вечером 29 июля в Феррете подожгли дом бальи Жерара. В долине Сент-Амарен и в Зундгау жертвами стали не только привилегированные сословия: бунтовщики заодно нападали на евреев, разрушали их дома, выгоняли их из деревень и требовали расписки об отказе от всех долгов – это стало отличительной чертой восстания крестьян в Эльзасе. Подразделения Рошамбо и превотальные суды быстро положили конец этой новой «войне крестьян», но восстановить феодальные порядки, вернуть прежние выплаты и защитить леса им не удалось.

Менее известны беспорядки в Эно, но они тоже были весьма значительны. Возле Мортаня со всех сторон было атаковано аббатство Шато, и его представителям пришлось удовлетворить все просьбы бунтовщиков. В долине реки Скарп такая же участь постигла аббатства Маршьен, Флин и Викуань. К югу от Самбры 29 июля было разграблено аббатство Маруаль, а аббатствам Льесси и Омон едва удалось избежать той же участи. Но поскольку регион Камбрези с мая находился под контролем военных, то беспорядков там не произошло, и таким образом зона мятежей оказалась ограничена. Но требовать уплаты десятины и хлебного оброка уже было невозможно.

Что касается Макона, то по масштабам насилия этот регион превзошел даже Франш-Конте. Благодаря юридическим документам мы хорошо знаем, что там происходило – речь действительно идет о довольно сложных процессах. Влияние выборов в Генеральные штаты и интриг буржуазии проявилось в этом регионе особенно заметно. В Маконе сохранилось подобие провинциальных Штатов, где председателем был епископ и третье сословие было представлено только депутатами от Макона, Клюни и Сен-Жангу-ле-Руаяля. С января 1789 года буржуазия стала требовать их обновления по примеру Дофине. Однако некоторые ее представители встали на защиту интересов дворян и настаивали на том, чтобы отложить все запросы до соглашения трех сословий, созванных в соответствии с прежним регламентом. Большинство эшевенов Макона поддержало в этом королевского прокурора Полле, который вступил в конфликт с недавно назначенным мэром Мерлем, добивавшимся депутатского мандата. Противостояние приобрело острый характер, и обе стороны стремились к тому, чтобы обеспечить себе большинство голосов во время приходских выборов. Народ Макона занял сторону мэра, и 18 марта, на местных выборах, окружил собрание и попытался убить Полле. В итоге избрали Мерля. Нет сомнений в том, что между революционной буржуазией из городов и депутатами из сельских приходов установились тесные связи. Полле стал для крестьян козлом отпущения. Когда после 14 июля в городах участились беспорядки, крестьяне отреагировали очень быстро: в Маконе комитет был сформирован уже 19 июля; 20 июля собравшийся народ остановил обозы с зерном; 23 июля люди снова собрались, чтобы совершить нападение во Фласе́ на дом Данжи, бывшего мэра. 19 и 21 июля произошли беспорядки в Пон-де-Во: крестьяне требовали отмены ввозных пошлин. По той же причине 20 июля произошел бунт в Шалоне.

От нехватки продовольствия страдал весь регион – как виноградарские склоны, так и горные пастбища. 26 июля Дезотё, сеньор Корматена, собрал старшин деревень земель Юксель и вместе с ними принял меры по регулированию и ограничению перевозок и, главное, вывоза зерна. 27 июля между Маконом и Лионом, у ворот Вильфранша, был разгромлен замок Монгре, где при обыске обнаружили испорченное зерно. С самого начала раздражение крестьян было связано с десятиной. В ходе следствия кюре из Клессе заявил, что он «убежден в том, что беспорядки во всех соседних с его приходом деревнях вызваны в первую очередь желанием крестьян избавиться от уплаты десятины». За несколько дней до начала бунта один из его прихожан отказался отдать десятину и в присутствии свидетеля заявил, что «больше платить ее не собирается; что происходит всеобщий бунт с целью избавиться от нее и что если он попытается забрать десятину силой, то его приход сгорит вместе с ним». 21 июля комитет Макона составил прокламацию, чтобы напомнить крестьянам о том, что в ожидании решений Национального собрания они не имеют права отказываться от уплаты десятины и феодальных повинностей, как они уже начали себе позволять. К некоторым кюре, собирающим десятину, относились с крайней неприязнью: так, один бондарь из Азе повторял во многих местах во время беспорядков, что «нам не нужны священники». В то время такая реакция была редкостью, и, судя по всему, «несколько человек из его банды были изрядно напуганы этими словами». Также вызывали возмущение и феодальные повинности. Депутата от дворянства г-на де Монревеля возненавидели из-за его выездов на охоту. Во многих приходах одним из главных обвинений стал захват сеньорами общинных земель – отправной точкой бунта были именно такие конфликты.

Впрочем, есть основания полагать, что крестьян Макона подтолкнул к бунтам пример их соседей – возможно, жителей Франш-Конте и почти наверняка – брессанцев. 18 июля крестьяне Бура и его окрестностей стали угрожать обитателям замка Шаль, и тогда для поддержания порядка было направлено ополчение из Бура. 20 июля епископ Макона был вынужден предоставить приходу Ромне в Брессе, где у самого епископа был замок, отсрочку по уплате личных повинностей для бедных наемных работников, но этого оказалось недостаточно, так как беспорядки там не прекратились; 28 июля ему пришлось пойти на новые уступки.

Великий страх уже охватывал южную часть Франш-Конте и Бресса: 26 июля из Бура он перешел в Макон и пересек Сону. 27 июля вечером в приходах, расположенных вдоль берега реки, стали выставлять дозоры, чтобы не допустить возможного проникновения разбойников в провинцию. Так, в Сенозане управляющий г-на де Талейрана, брата епископа Отёнского, собрал крестьян и всю ночь охранял с ними деревню. Утром, когда стало известно о том, что бунтовщики спускаются с гор, он поспешил в Макон за подмогой, но вассалы тогда разбежались: они поняли, что нападение планировалось только на замки, и вскоре сами присоединились к бунтовщикам. 28–29 июля повсюду говорили о необходимости спуститься с оружием в руках к Соне и перекрыть путь разбойникам, на деле – чтобы предложить крестьянам или заставить самых несговорчивых из них присоединиться к мятежникам. Итак, события в Маконе предвосхитили крестьянские бунты, которые станут последствием Великого страха – в частности, бунты в Дофине. Однако сами беспорядки предшествовали панике: они начались в воскресенье 26 июля, еще до того, как пошли слухи в Иже.

21 июля крестьяне потребовали от сеньора вернуть им доступ к источнику воды, который он ранее оградил. Так как он проявил упорство, они перешли к действиям: 26 июля, после мессы, они разрушили стены и примыкавший к ним сарай. Поддержать бунтовщиков, о чем они попросили рано утром, пришли крестьяне из Верзе. В результате расследования стали известны имена нескольких зачинщиков, среди них: винокур Пэн, бывший стражник Прота, но в первую очередь некий Куртуа и его зять. Куртуа в прошлом был каменотесом в Берзе-ле-Шателе, образования у него почти не было, и писал он как слышал, с орфографическими ошибками, что не мешало ему владеть небольшим имуществом. Однако из ряда источников нам известно, что после ссоры с одним из местных дворян он попал в тюрьму, и, вероятно, это ожесточило его. Днем толпа отправилась к замку, чтобы предъявить сеньору новые требования. Сеньор уже успел сбежать, и замок был разграблен. В тот же день в Доманже та же участь постигла замок монахов из Клюни.

На следующий день бунтовать стали жители всей округи. Крестьяне из Верзе, Иже и Азе сначала разграбили замки г-на де Ла Форестия в Во-сюр-Верзе и Во-сюр-Эне и замок г-на де Валлена в Сен-Морисе, после чего направились на север. Часть из них спустилась в Перон, который, в свою очередь, стал новым очагом беспорядков, в то время как основная масса отправилась грабить ферму монахов в Басси и вошла в Сен-Жангу-де-Сиссе. Во второй половине дня толпа со всех сторон стала стекаться в Люньи. Бунтовщики подожгли замок г-на де Монревеля. Затем они направились в Вире и прибыли туда в 9 часов вечера под проливным дождем. Крестьяне сожгли хранившиеся у нотариуса архивные документы на землю, ворвались в приходской дом, избили местного священника и взяли его в заложники.

28 июля бунтовщики спустились с гор к виноградникам и берегу Соны. Тем временем волна беспорядков продвигалась на север. На юге жители Вире, разорив замки в своем приходе, направились во Флёрвиль, а затем и в Сент-Альбен. Весь их путь сопровождался разрушениями. Крестьяне из Клессе еще до рассвета пришли в Ла-Саль, где избили кюре и разграбили приходской дом. Люди из Иже и окрестностей прошли через Лезе, разгромив там замок Живри. Наконец, отряды соединились в Сенозане, в результате чего великолепный замок Талейранов вскоре превратился в гигантский пылающий костер, который можно было увидеть даже из Макона. На севере банды из Люньи отправились в Монбелле, разгромили замок Мерсе и сожгли замок Мальфонтен. Часть бунтовщиков уже утром оказалась в Юшизи, где был сожжен замок Экюйер, затем они двинулись на Фарж, где подожгли башню епископа, и на Виллар, где также была сожжена ферма аббатства Сен-Филибер-де-Турню. Охваченный ужасом город Турню находился в боевой готовности: бунтовщики повернули на запад к Озене, замок которого был разграблен. С наступлением вечера толпа рассеялась по горам: на севере – до замка Бальёр, на юге – до Крюзиля, а в центре – через Нобль, Прэ, Лис, не причиняя там особого ущерба, который ограничивался лишь съеденным и выпитым. В конце концов, 29 июля бунтовщики добрались до Корматена.

В тот день беспорядки могли достигнуть апогея, так как поджигатели Сенозана направились в Клюни, аббатству которого принадлежала самая большая часть земель в округе. По всей видимости, эта идея пришла в голову бунтовщикам из Вире и Сент-Альбена, однако в ходе расследования крестьяне обеих деревень сваливали вину друг на друга, утверждая, что инициатива исходила от соседей, а не от них самих. Ходили самые невероятные слухи: жители Макона якобы шли на Клюни, чтобы защитить третье сословие от иностранных войск; что прево Кортамбер ехал туда с пушками и распоряжением собраться там жителям всех деревень. Так как жители Вире утверждали, что получили приказ от Буаро, почтмейстера из Сент-Альбена, не следует исключать возможность влияния из Макона. Разумеется, крестьянам сразу же пришла в голову мысль, что было бы неплохо вознаградить себя за все былые лишения и заодно избавиться от монахов. Самые умеренные из бунтовщиков всего лишь хотели «поесть омлет в монастырской трапезной». Несколько тысяч человек беспорядочно двинулись через леса по направлению к долине Грон. Однако там уже приготовились оказать бунтовщикам сопротивление. Отряды ополчения из Турню уже дошли до Озене, а в Корматене вечером, после раздачи вина и денег сменявшим друг друга с утра бандитам, Дезотё, столкнувшись с угрозой поджога, прибег к силе и приказал стрелять по крестьянам, которые обратились в бегство. По всей видимости, ему помогали буржуа из Турню. В Клюни муниципалитет также сформировал ополчение, отряды которого вышли навстречу бунтовщикам, перекрыли им путь и открыли огонь. Охваченные ужасом крестьяне бросились врассыпную, многих из них взяли в плен. Тем не менее самые упорные в ночь с 29 на 30 июля осуществили еще несколько набегов: в Клюни нападению подверглись замки Варранж и Бут-а-Ван, а крестьяне Корматена перешли реку Грон в Савиньи и появились в Серси, что в час ночи вызвало тревогу в Сент-Жангу-ле-Руаяль. Ополченцы бросились за ними в погоню и окончательно разогнали их. Бунтовщики собирались переместиться в Сенсе. Несомненно, если бы они добились там успеха, то восстание охватило бы всю округу вплоть до Шалона.

Тем временем очаги восстания расширялись на юге Макона и в Божоле. 26 июля во время ежегодной сельской ярмарки и церковного праздника в Кре́ше происходили вызывающие тревогу тайные собрания. В тот же день в Ле́йне ущерб был нанесен бывшим общинным землям, которые перешли в аренду Денаму, генеральному наместнику округа. 27 июля этому примеру последовали жители Пьеркло. 28 июля бунтовщики из Верзе придали протестам решительный импульс: в 11 часов вечера они разрушили дом Полле в Коллонже и 29 июля пошли дальше, увлекая за собой местных жителей. Ими был разграблен замок Эссерто. Они также разграбили имение буржуа Ревершона в Вержиссоне. Эти эпизоды послужили толчком для других бесчинств: были сожжены монастырские постройки в Солютре, в Давайе бунтовщики разорили приорат, а в Шассла разгромили и сожгли замок. На западе волна беспорядков докатилась до Берзе-ле-Шателя и Пьеркло, где пострадали два замка г-на де Пьеркло. 30 июля протестное движение распространилось в двух направлениях: замки подверглись нападению как в Сен-Пуане, так и в другой стороне – в Пуйи и Фюиссе. Бунты продолжились 31 июля: на юге пострадали замки Жюлье и Шассиньоль, был также сожжен замок Тиль. После того как по Пьеркло поползли слухи, что разбойники находились в Трамае, народ устремился в Макон. Скорее всего, это были отголоски событий в Корматене и Клюни: так крестьяне пугали сами себя. Однако они воспользовались представившейся им возможностью, чтобы перевернуть все вверх дном в городке, который якобы должны были спасать: разнесли налоговые конторы в Маконе, вымогали деньги у кюре и сбили флюгеры. Это был последний эпизод. К тому времени отряды ополченцев и конная жандармерия уже прочесывали край вдоль и поперек.

Во всех провинциях было арестовано очень много крестьян – либо сразу же после бесчинств, либо в течение последующих месяцев. Представители высшей буржуазии, объединившиеся с привилегированными слоями в комитетах, почти повсеместно охотно участвовали в подавлении бунтов или даже возглавляли их. В Эно, Эльзасе и Франш-Конте главным образом действовала армия, в то время как в нормандском бокаже и Маконе порядок восстанавливало скорее городское ополчение. В это время судебная система функционировала с перебоями: в Эно, бокаже и Франш-Конте приговоров было немного. Процессы затягивались, и Национальное собрание приостановило работу превотальных судов. Однако в Эльзасе прево сразу приговорил многих крестьян к повешению или галерам, а в Маконе за наказание «четвертого сословия» взялась сама буржуазия: она организовала импровизированные суды в Маконе, Турню и Клюни, и после упрощенной процедуры там повесили 26 крестьян. Других семерых бунтовщиков казнили по приговорам прево в Шалоне и Маконе. Жители городов выражали резкое неприятие такой жестокости: историкам хорошо известен бунт, вспыхнувший в Ла-Гийотьер после возвращения лионского отряда национальной гвардии, которая накануне подавила восстание крестьян в Дофине. В архивах Макона также сохранились свидетельства о народных протестах по этому поводу, которые, хоть и не переросли в восстание, но были очень бурными. Мелкая буржуазия, ремесленники и рабочие городов не смирились с тем, что перед лицом аристократии высшая буржуазия нарушила единство третьего сословия, чтобы удержать крестьян в подчинении, из чего она и сама извлекала выгоду. Вскоре они возьмут реванш за это предательство.

Каждый из этих бунтов отличается своими особенностями, однако между ними больше сходств, чем различий. Как и тех, кто бунтовал весной, июльских протестующих в контексте той эпохи называли «разбойниками». Но если среди присоединившихся к протестующим естественным образом бродяг действительно были отдельные сомнительные личности с криминальным прошлым, то подавляющее большинство бунтовщиков не имели никакого отношения к преступному миру. Нам хорошо известны бунтовщики из Макона, потому что очень многие из них были впоследствии арестованы: в массе своей это слуги, наемные виноградари, арендаторы, батраки, лавочники и ремесленники; среди них также довольно часто встречаются пахари, фермеры, мельники, винокуры, и многие из них были собственниками. Среди участников беспорядков можно обнаружить школьного учителя, судебных приставов, местных стражников, двух управляющих замками, секретаря суда Линьи, брата нотариуса из Азе. Часто ведущую роль играли деревенские старосты, сборщики налогов и местные депутаты, и не всегда из-за страха – скорее наоборот. С настоящими грабежами сталкиваться почти не приходилось: в Маконе сообщали только о двух случаях, когда останавливали повозки и требовали денег. Наверно, во время разгромов замков не все могли устоять перед соблазном прихватить с собой какую-нибудь вещицу, зачастую не имеющую особой ценности. Деньги часто требовали под предлогом «работы на короля» и потому, что нельзя же терять весь день и напрасно стаптывать башмаки, не получая ничего взамен – как известно, воздухом сыт не будешь, и поэтому бунтовщики ели и, что еще понятнее, пили во время захвата замков. И все же крестьяне собирались толпами не ради воровства – они пришли разрушать и делали это совершенно осознанно.

Хотя крестьяне были убеждены в существовании неких распоряжений (об этом уже говорилось выше), заговор представляется просто невозможным. Бунты отличались явной архаикой – не было ни плана, ни вождя. Разумеется, действовали местные зачинщики, без которых не было бы вообще никаких коллективных протестов, но они появлялись в результате стечения обстоятельств и не играли особой роли.

Если использовать материалы допросов в Маконе и на их основании нанести маршруты обвиняемых на карту, то можно прийти к выводу, что они пересекаются во всех направлениях: край окажется покрытым множеством хаотично перемещающихся небольших отрядов, которые собирались вместе лишь вокруг замков – все они были хорошо знакомы бунтовщикам. Единственным исключением стал поход на Клюни, но идея нападения на знаменитое аббатство буквально витала в воздухе. Некоторые современники, сразу познакомившиеся с легендой о «распоряжениях» и пытавшиеся ее разгадать, почти не ошиблись: «К счастью, в собравшейся толпе не оказалось ни одного достаточно образованного и умного человека, чтобы довести до конца поспешно начатое дело», – говорится в одном из свидетельств, к которому явно причастен Дезотё. А вот мнение королевского судьи по уголовным делам, судившего в Шалоне 24 арестованных: «Ни один из них в своих действиях не руководствовался никакими другими соображениями, кроме стремления к грабежу и разнузданности, которое, как они считали, оправдывалось их воображаемыми правами: все они собрались словно по общему согласию, чтобы разорять замки и дома и освободиться от повинностей, сжигая поземельные архивы. К этому можно добавить, что ими двигала вечная ненависть бедных к богатым, которая выросла еще больше от всеобщего брожения умов. Как нам представляется, ни один из них не действовал под влиянием той тайной силы, которая в настоящий момент является предметом поисков уважаемого Национального собрания». Это суждение кажется нам разумным.

Речь шла о том, чтобы избавиться от бремени, которое давило на народ: косвенных налогов, десятины и феодальных повинностей. Поскольку их тяжесть менялась в зависимости от той или иной провинции или от прихода к приходу, а сам феодальный строй отличался бесконечным многообразием форм, также существенно варьировались требования бунтовщиков. В рамках нашего исследования их подробный анализ невозможен, но, по большому счету, цель остается прежней. Наверно, кому-то покажется наивным верить в то, что налог на соль и акцизы отменили лишь потому, что бунтовщики сожгли налоговые конторы на фермах и прогнали сборщиков, а десятина и феодальные повинности ушли в прошлое, потому что от сеньоров силой добились отречения или уничтожили бумаги на землю. Но события показали, что во многом крестьяне не ошибались: восстановить то, что было уничтожено, оказалось не всегда просто. Кроме того, нет никаких сомнений в том, что часто их вел не только и не столько расчет, как жажда отомстить за былые обиды. Именно поэтому они требовали вернуть уплаченные ими штрафы и судебные издержки, уничтожали архивы судов, преследовали и прогоняли сеньориальную стражу и чиновников. Не менее очевидно, что они рассчитывали наказать привилегированных за то, что те оказывали сопротивление третьему сословию. Бунтовщики вымещали свою ярость в первую очередь на принадлежащих им домах: выбрасывали в окна мебель или ломали и сжигали ее, выносили окна и двери, нарочно разбирали крыши. Огонь разрушал жилища быстрее и эффективнее, но крестьяне часто избегали поджогов, опасаясь, что пламя перекинется на деревню. Так что говорить о бесчинствах беснующейся толпы и коллективном безумии явно неуместно. Народ вершил правосудие в соответствии со своими представлениями. Еще позднее, в 1792 году, когда в Литри стражник убил рудокопа, товарищи покойного организованно отправились к усадьбам и фермам сеньора и последовательно разрушали или сжигали их одну за другой, предварительно спасая имущество крестьян и слуг, чтобы не навредить невиновным. Крестьяне во время бунтов поступали точно так же. Более того, до конца Средневековья среди бюргеров Фландрии действовала специальная юридическая практика (droit d’arsin), позволявшая сжигать дом любого человека, оскорбившего одного из них или посягнувшего на их привилегии.

Однако действиями крестьян руководила не только ненависть: через сохранившиеся документы о событиях в Маконе, иногда отличающиеся ярким народным колоритом, ощущается наивная радость бунтовщиков, с которой они относились к происходящему, и добродушное веселье, проявлявшееся в грубых шутках. Чувствовалось, что они охотно отставляли в сторону мотыгу или молоток, чтобы позволить себе выходной и отправиться гурьбой на ярмарку или сельский праздник. Это было для них развлечением (и не самым рядовым!) – просто пойти посмотреть, что происходит вокруг. В движение приходила вся деревня: во главе со старостой шли почетные жители – иногда под бой барабана; ружей было гораздо меньше, чем земледельческих и музыкальных инструментов или палок, заменявших оружие. Особенно много было молодых людей – они всегда играли заметную роль в революционных движениях. Все кричали во всю глотку: «Да здравствует третье сословие!» Придя в дом священника или в замок, они всегда сначала просили дать им поесть и особенно выпить: из погреба во двор вытаскивали бочку и раскупоривали ее, чтобы все могли наливать себе сами. Иногда искали вино поблагороднее, но чаще всего довольствовались чем дали и хлебом, и только самые требовательные хотели поесть омлет или ветчину. Они жарили голубей из голубятни, устроив в ней настоящую бойню. Когда сеньор присутствовал и соглашался отказаться от своих прав, все могло обойтись без особых последствий. Но если его не было, дело оборачивалось плохо, особенно когда день подходил к вечеру и все были навеселе. При этом даже в таких случаях иногда удавалось выиграть время, чтобы отправиться за подписью хозяина. Угрозы и насилие порой сменялись смехом. В Коллонже крестьяне из Макона, направляясь к дому Полле, откровенно веселились, повторяя, что идут «жарить этого цыпленка», обыгрывая фамилию хозяина. Крестьяне украшали себя как дети: делали пояс из простыни, подхвата для шторы или шнурка для звонка. Изнасилований не было: нигде не упоминается ни одного случая насилия в отношении женщин. Не было и крови. Ничего общего с «кровожадной и похотливой обезьяной», о которой писал Тэн.

Эти крестьянские бунты представляют особый интерес скорее для истории отмены феодальных повинностей и десятины, которые были важнейшими элементами структуры Старого порядка. С одной стороны, мы не могли отказаться от их описания, поскольку они тесно связаны с распространявшимися в то время слухами о так называемом аристократическом заговоре, без которых трудно было бы понять феномен Великого страха. С другой стороны, в ряде регионов именно эти бунты стали его непосредственной причиной: на восток, юго-восток и частично в Центральный массив Великий страх пришел из Франш-Конте и Макона. Наконец, важно было точно установить их хронологию для раскрытия подлинной природы Великого страха, так как, вопреки расхожему мнению, в нем не было необходимости для того, чтобы подтолкнуть крестьян к бунтам: крестьяне стали бунтовать еще до того, как пришел Великий страх.