Из города новость об «аристократическом заговоре» распространилась в деревни по известным нам путям, но о том, что об этом говорили и думали в деревне, мы знаем немного, так как крестьяне ничего не писали. Размышления некоторых священников, которые они записывали в метрические книги в своих приходах, показывают, что они разделяли мнение горожан, и вполне вероятно, что их прихожане придерживались тех же взглядов. Особенно откровенны были священники Мэна. «Аристократы, высшее духовенство и высшее дворянство, – пишет кюре Айера, – использовали всевозможные средства, одно постыднее другого, но так и не смогли помешать проектам реформ, направленным на устранение бесчисленных вопиющих и деспотических злоупотреблений». Кюре из Сулинье-су-Баллона обвиняет «многих знатных дворян и других вельмож, занимающих высокие посты в государстве, в попытке тайного вывоза всего хлеба королевства за границу, чтобы таким образом вызвать в стране голод, спровоцировать восстание против Генеральных штатов, расколоть единство Национального собрания и тем самым воспрепятствовать его работе». Священник из Брюлона, который в дальнейшем откажется приносить присягу гражданскому устройству духовенства, 2 января 1790 года, подводя итоги предыдущего года, пишет по поводу отставки Неккера о существовании «адского заговора, цель которого состояла в истреблении депутатов, наиболее рьяно поддерживающих новый порядок, и в заключении всех остальных под стражу, чтобы сдержать провинции в случае восстания. Королева, граф д’Артуа и несколько других принцев вместе с родом Полиньяков и другими вельможами, предвидевшими грядущие перемены… все они, утверждаю я, как и тысяча других, поклялись уничтожить Национальное собрание». Из рукописи, хранящейся в архиве департамента Эн, известно об одном жителе Бюже, рассказывавшем в свою очередь о том, что, по слухам, королева пыталась погубить все третье сословие: «Она написала письмо своему брату-императору в Вену, в Австрию, с просьбой прислать 50 000 солдат, чтобы уничтожить поддерживающее нас третье сословие, а внизу письма попросила брата убить курьера. К счастью, бедный курьер был арестован в Гренобле представителями третьего сословия, которые и изъяли у него это письмо». Тот же свидетель происходивших событий воспроизводит текст письма, копии которого, как он утверждает, ходили в регионе Вальроме и которое якобы было найдено «в кармане г-на Флеше, главы партии молодежи в Париже – ему отправил его 14 июля граф д’Артуа: “Я рассчитываю на вас для осуществления задуманного нами плана, который должен быть выполнен этой ночью, между одиннадцатью и полуночью. В качестве главы молодежи вы сможете возглавить их поход на Версаль до указанного выше времени, и к тому моменту вы можете ожидать моего прибытия во главе 30 000 человек, абсолютно преданных моему делу, и которые избавят вас от 200 000 людей, в которых Париж абсолютно не нуждается. А если, вопреки моим ожиданиям, остальные откажутся безоговорочно подчиняться, мы перебьем их всех”». Эта фальшивка только отражает те рассказы о заговоре, которые публиковались в газетах, и в ней слышится отголосок доклада Безенваля маркизу де Лоне и убийства парижского головы Флесселя. Других подобных примеров не известно, но можно с уверенностью предположить, что подобные слухи распространялись устно в большом количестве.
Взявшись за оружие, средние и малые города официально подтвердили существование заговора, направленного против третьего сословия. 18 июля в Буре было принято решение обратиться к приходам, и вскоре после этого прибыли их представители с предложением отправить на помощь имеющиеся в их распоряжении военизированные подразделения. В бальяже Бар-сюр-Сен избиратели собрались 24 июля и создали комитет. Они постановили сформировать отряд ополчения в каждой деревне, и это решение было немедленно выполнено. 1 августа избиратели бальяжа Байё также попытались образовать комитет в противовес тому, который был учрежден местным муниципалитетом 25 июля. В Дофине инициатива исходила от друзей Барнава, которые активизировали работу промежуточной комиссии местных Штатов. 8 августа генеральный прокурор при парламенте писал по поводу крестьянского восстания следующее: «19 числа прошлого месяца был отдан приказ коммунам городов, поселков и сельских общин провинции взять в руки оружие. Это и стало причиной всех наших бедствий: повсюду взялись за оружие и учредили буржуазную гвардию в каждом населенном пункте». В Эксе представители коммун, ссылаясь на тревожное положение в Провансе, 25 июля для формирования ополчения пригласили также местную королевскую администрацию.
Однако различные инциденты ясно свидетельствуют о том, что крестьяне не всегда нуждались в подобных призывах, чтобы содействовать городской буржуазии. Так, именно они задержали герцога де Куаньи в Вер-сюр-Мере (Кальвадос) 24 июля и Безенваля в Вильноксе 26 июля. Надежную охрану страны также обеспечивали приграничные деревни. 18 июля крестьяне деревни Савинье в окрестностях Ле-Мана прервали поездку депутатов от дворянства господ де Монтессона и де Вассе и сбросили их карету в реку. Многочисленные истории свидетельствуют о том, что жители деревень были встревожены, внимательно следили за проезжавшими чужаками и задерживали тех, кто вызывал у них подозрения. Так, англичанина Юнга задерживали трижды: 26 июля – неподалеку от Л’Иль-сюр-ле-Ду, затем 13 августа – в Руайя, наконец, 19 августа – в Тюэйе. Возле Л’Иля ему велели прикрепить кокарду. «Мне сказали, что это распоряжение третьего сословия и, если я не сеньор, мне следовало подчиниться. “Но допустим, – возразил я, – я был бы сеньором. И что бы было тогда?” – “Что бы было тогда? – сурово переспросили они. – Вас бы просто повесили, потому что, вероятнее всего, вы это заслужили”». Это были всего лишь слова, так как они никого не повесили.
Не следует считать, что повсеместная вера в аристократический заговор в деревнях была вызвана исключительно известиями из Версаля и Парижа. Крестьяне начали смутно бояться его с того самого момента, когда узнали о созыве Генеральных штатов. Дело в том, что в призыве короля они увидели надежду на скорое освобождение и ни на мгновение не допускали мысли, что сеньоры откажутся от борьбы – с их точки зрения, это противоречило самой природе вещей. Хотя народ действительно плохо знал свою историю, у него сохранялось о ней мифическое представление; хотя народ хранил лишь смутное воспоминание о «разбойниках», он так и не смог забыть, что все восстания деревенских бедняков – жаков, кроканов, «босоногих» – против знати всегда заканчивались кровавыми расправами. Так же как народ предместья Сент-Антуан дрожал от страха и гнева под сенью Бастилии, точно так же и крестьяне видели на горизонте замок, который с незапамятных времен внушал их предкам больше ужаса, чем ненависти. Иногда замок выглядел мирным, его пушки давно умолкли, оружие заржавело, и вместо солдат в нем служили одни лакеи. Тем не менее он по-прежнему стоял на своем месте, и никто не знал, что творилось за его стенами. Не могли ли и теперь выйти оттуда ужас и смерть? Выводы о подготовке и сборах с целью «раздавить» третье сословие делались на основании самых незначительных признаков.
Эти страхи обрели особые формы выражения на востоке страны. В Лотарингии маршал де Брольи отдал распоряжение разоружить сельские общины. Интендант Меца передал это распоряжение 16 июля, и, когда пустившийся в бега маршал прибыл в Седан на следующий день, он сразу же приказал начать исполнение в соседних населенных пунктах. По всей видимости, эта мера была задумана примерно ко времени отставки Неккера, и, хотя нельзя с уверенностью утверждать, что она была вдохновлена планом государственного переворота, избежать такого предположения было невозможно. Во Франш-Конте дело с замком Кенсе оказалось еще более серьезным. В воскресенье, 19 июля, после празднеств в Везуле по случаю известия о взятии Бастилии, солдаты гарнизона вместе с несколькими местными жителями отправились вечером в замок г-на де Месме. По их словам, они были приглашены отпраздновать недавние события. Как бы то ни было, слуги приняли их радушно и угостили выпивкой. К полуночи гости стали расходиться. Когда они проходили через сад, в кладовой взорвалась бочка с порохом, и строение взлетело на воздух. Пятеро человек погибли, многие получили ранения. Это был несчастный случай: скорее всего, один из гуляк в поисках вина или, возможно, спрятанных денег вошел в кладовую с факелом. Однако все в один голос стали кричать на каждом углу, что третье сословие заманили в ужасную западню. В Париже и самом Национальном собрании никто в этом поначалу и не сомневался. Поэтому это происшествие вызвало по всей Франции чрезвычайный резонанс. В самой провинции Франш-Конте оно стало сигналом к крестьянскому бунту, породившему Великий страх на востоке и юго-востоке Франции. Хотя историки почти не упоминали об этом эпизоде, его можно считать одним из самых значительных событий июля 1789 года.
Убежденные в том, что аристократы поклялись уничтожить третье сословие, крестьяне не ограничивались оказанием помощи городским буржуа: они располагали надежным способом сполна отомстить своим врагам – это был сам феодальный строй, который те пытались сохранить. Крестьяне отказались платить феодальные повинности, во многих провинциях поднимали восстания с требованием их отмены, сжигали архивы, а порой и сами замки. При этом им казалось, что они выполняют волю короля и Национального собрания. Как мы уже видели, из самого факта созыва Генеральных штатов они сделали вывод, что король хотел улучшить их участь и что их просьбы уже были удовлетворены. Заговор лишь временно приостановил исполнение воли монарха и Национального собрания, но законные власти объявили, что 15 июля Людовик XVI примирился с депутатами, а 17 июля даже одобрил парижскую революцию. Следовательно, как считали крестьяне, он осудил заговорщиков, поэтому подрыв их власти – исполнение воли короля: может быть, он даже отдал распоряжения восстановить справедливость для своего народа. Просто все дело в том, что эти распоряжения еще не опубликовали, и сами священники воздерживались от чтения их в церкви – это сокрытие было частью заговора. Подобные предположения высказывали все восставшие крестьяне. В Дофине с середины июля народ роптал на власть, которая якобы «прятала указы короля», и ходили разговоры, будто король разрешил сжигать замки. В Эльзасе распространялись «темные слухи», что король разрешил крестьянам грабить евреев и возвращать себе права, которые у них могли отобрать аристократы. В Лезе (округа Макона) «банда говорила, что действует на законных основаниях, и у нее осталась всего неделя на разграбление всех замков, так как они по недосмотру уже упустили первые две недели из трех, предоставленных им на это дело». Иногда крестьяне говорили о бесчинствах с поразительным простодушием: так, в Сент-Уайене они жаловались одному буржуа на то, «что у них очень много работы», а в Сен-Жан-ле-Прише какой-то краснобай призывал их не терять времени, «поскольку им предстоит еще много работы по разграблению замков до самого Лиона». На границе Лотарингии и Франш-Конте барон де Трикорно пытался разубедить встреченный им отряд грабителей: «Месье, – сказали мне эти лихие люди, – у нас есть королевские указы, и они напечатаны. Вам нечего бояться, так как в наших списках вас нет. Если вам нужна наша помощь, то мы к вашим услугам». В замке Ран (Нормандия) грабители извинялись перед своим господином за то, что они вынуждены были прибегнуть к насилию: «Им было очень жаль, что строгие приказы вынуждали их идти против столь доброго сеньора, но они утверждали, что такова воля Его Величества».
Нет ничего удивительного в том, что крестьяне заподозрили аристократов в намерении скрыть королевские распоряжения, противоречащие их интересам. Но как получилось так, что подозрение превратилось в утверждение? Многие факты позволяют предположить, что это было делом более дерзких людей, часто облеченных властью официальной (деревенские старосты, сборщики налогов, полевые сторожа) или полуофициальной (депутаты Национальной ассамблеи от того или иного бальяжа). Их честолюбие или темперамент сделали из них настоящих вожаков. В Маконе несколько обвиняемых утверждали, что действовали по приказу старост и сборщиков налогов, и один виноградарь из Люньи заявил, что некий Дюфур из Перона велел ему идти под предлогом полученных приказов, показал напечатанный документ и пригрозил арестом в случае неповиновения. В Ревиньи (Барруа, Лотарингия) бунт 29 июля был делом рук двух местных сержантов, которые, согласно заключению превотального суда, «злоупотребляя своими полномочиями», объявили под барабанный бой, что, от имени короля и в соответствии с полученными распоряжениями, приступают к продаже изъятого у разных владельцев зерна по фиксированной цене. В Сен-Морисе, в долине Мозеля, одного из подсудимых обвинили в том, что он «распространял слухи о получении писем, в которых говорилось, что теперь все дозволено». В Эльзасе во главе одной из банд был ткач, носивший голубую ленту и выдававший себя за брата короля. А в Саргемине мэр и ряд других свидетелей обвинили конного жандарма из Саарлуи в том, что он говорил, что «существовал указ, разрешающий каждому в течение шести недель вернуть себе отобранное имущество»; что следовало оставить в покое только арендатора общинных земель, захваченных сеньором, в то время как его имущество «можно было грабить полностью». Были ли эти зачинщики жертвами самовнушения? Может быть, они неправильно поняли случайно услышанные слова? Намеренно ли они водили в заблуждение остальных? Ответить на эти вопросы невозможно. По-видимому, в зависимости от обстоятельств верным могло быть одно из предположений, но еще вероятнее, что все они играли свою роль в каждом конкретном случае.
В качестве подтверждения своих слов у подстрекателей возникало сильное искушение показать неграмотным крестьянам напечатанный или рукописный документ, и они не упускали такой возможности. В Маконе у одного виноградаря из Блани, которого впоследствии повесили, нашли присвоенные им во время одного из грабежей указы Королевского совета 1718 и 1719 годов: его заподозрили в том, что он показывал их толпе, чтобы подтолкнуть людей к бесчинствам. В Савиньи-сюр-Гроне виноградарь предъявил какому-то фермеру похищенную из замка книгу, уверяя, что она «содержит королевские приказы». Как было зафиксировано в протоколе, «свидетель проявил любопытство, открыл эту книгу и увидел, что это была всего лишь сшитая тетрадь с документами по делу дома де Лабом-Монревель, после чего он сказал вышеупомянутому Солоньи, что если у того нет приказов получше, то ему следует об этом позаботиться, чтобы не нарушать закон». Во всех мятежных регионах говорили о распространении фальшивых документов, составленных от имени короля. Приведенные примеры помогают понять, как зарождались подобные слухи. Можно не сомневаться в том, что некоторые зачинщики действительно сочиняли или поручали сочинять рукописные документы. В Маконе кюре из Перона утверждал, что читал «бумагу, на которой крупными буквами было написано следующее: “От имени короля всем жителям деревни разрешается идти во все замки Макона и требовать поземельные книги, а в случае отказа – громить, жечь и грабить. Никто не понесет за это никакого наказания”». По словам нотариуса из Люньи, обладателем этой фальшивки был некий Мазилье, торговец солью и табаком из Сен-Жангу-де-Сиссе, впоследствии повешенный в Клюни. Власти Клюни и Макона запрашивали друг у друга экземпляр этого злополучного документа. О его существовании узнал военный комендант Бургундии г-н де Гуверне, также было проинформировано и само правительство. Однако найти документ так и не удалось. Впрочем, нам случайно удалось обнаружить другой подобный документ, текст которого приведен в приложении. Он был вывешен (точно неизвестно когда, но, скорее всего, во время крестьянских бунтов в июле и августе, хотя, возможно, и раньше, потому что на нем стоит дата 28 апреля 1789 года) на дверях церкви в Борепере и в соседних приходах Бресса[39], в окрестностях Луана. Обвиняемый, некий Гайар, рабочий на соляных промыслах в Лон-ле-Сонье, которого впоследствии выгнали за кражу соли, отказался назвать человека, написавшего документ. Однако грубое исполнение и орфографические ошибки свидетельствуют о том, что фальшивка была сделана каким-то деревенским писарем, если не самим Гайаром.
Слухи, связанные с такого рода фальшивками, распространялись и искажались, как и любые другие. Вышеупомянутый нотариус из Люньи уверял, что документ, который видел кюре из Перона, был напечатанным. Г-н де Гуверне полагал, что его распространял какой-то нотариус – им мог быть Жиро из Клессе, которого мятежники выбрали в качестве своего вожака. Так партия аристократов могла связать крестьянские бунты с заговором, в котором вскоре после этого сама же и обвинила своих противников. Впрочем, гипотеза о том, что крестьянские бунты были совместно организованы Национальным собранием и городской буржуазией, абсолютно несостоятельна. Достаточно напомнить, что Национальному собранию стоило огромных усилий решиться посягнуть на феодальный строй, а городская буржуазия часто сама обладала сеньориальными правами и активно участвовала в подавлении мятежей, порой проявляя при этом невероятную жестокость. Конечно, вполне вероятно, что отдельные представители буржуазии, действуя по своей доброй воле, все же подстрекали крестьян. Так, нападение на аббатство Клюни, возможно, было спровоцировано жителями Макона, и Шеврие, историк, занимавшийся изучением революции в Эне, приводит текст документа, якобы распространявшегося после 14 июля, с призывом крестьян к восстанию: «Господа из третьего сословия! Знать застанет вас врасплох, если вы не поспешите опустошать и сжигать принадлежащие ей замки и не изрубите этих предателей, которые погубят нас всех». В Монтиньяке (Перигор) некий г-н де Ла Бермонди позже обвинит будущего депутата Конвента врача Лакоста в том, что тот взошел 19 июля на церковную кафедру и произнес подстрекательскую речь: «Я сейчас зачитаю вам некоторые документы из столицы, где говорится о заговоре с участием большинства знати, который навеки покроет ее позором. Поскольку отныне мы все равны, я от имени нации заверяю вас, что жертвы, которые ради справедливости принес народ Парижа, являются надежным залогом того, что мы можем смело подражать тем, кто погубил аристократов Бертье, Фулона, Лоне и других». Историки также располагают сведениями, что народу зачитывалось фальшивое письмо, «в котором клеветнически утверждалось, будто монарх оценил голову своей августейшей супруги в 100 000 франков».
Обвинения в подстрекательстве к бунту чаще всего строились на том, что во главе восставших оказывались многочисленные сельские буржуа. Среди них – управляющий мануфактурой в Вессерлинге (долина Сент-Амарен) Жоанно, ставший впоследствии председателем директории Верхнего Рейна; бывший офицер пехоты Ла Рошет в Нантёе возле Рюффека, а также сеньор Жибо де Шампо в Мениле под Бриузом в Нормандии. Помимо них активное участие в восстаниях принимали даже дворяне, как, например, Дезар-Доримон, сеньор Вершен-Могре в Эно: он повел своих крестьян к аббатству Викуань. Все эти оказавшиеся замешанными в событиях лица утверждали, что были втянуты в беспорядки силой, и, вероятно, в большинстве случаев их заверения действительно были правдивыми. Однако поведение некоторых из них все же вызывало сомнения, и мы не можем прийти к однозначному выводу, в какой степени они действовали не по собственной воле. В Ла-Соважере (Нормандия) владелец кузницы и член муниципалитета по фамилии Ла Ригодьер вместе со своим сыном, адвокатом из Ла-Ферте-Масе, похоже, самозабвенно исполняли роль самопровозглашенных вожаков. Кюре обвинял отца в том, что тот сказал: «Мы намереваемся сжечь архивы в Ла-Кулонше, а если не найдем их, то сожжем там замок, а также замок в Вожуа и, возможно, даже дома священников». Когда Ла Ригодьера арестовали, его жена стала бить в набат, чтобы собрать крестьян и освободить узника.
Не было ничего удивительного в том, что этот человек испытывал некоторую неприязнь к сеньору, и такой случай не стал единственным в своем роде, так как в желании из личной мести подлить масла в огонь обвиняли многих, хотя они не заходили столь далеко. В этом же регионе, в Сент-Илер-ла-Жераре, двое братьев Даву, один из которых был священником, были обвинены интендантом как организаторы беспорядков: по его словам, они завидовали своей двоюродной сестре, местной дворянке, которая, хотя и была гораздо их беднее, пользовалась в приходе почетными привилегиями. В Ликсхейме, в немецкой Лотарингии, один из муниципальных чиновников обвинил генерального наместника округа, который, прочитав письмо об убийствах в Париже, воскликнул, обращаясь к хорошо знакомым ему трем членам муниципалитета: «Если бы буржуа Ликсхейма были посмелее, они сделали бы то же самое». В Эльзасе, в Гебвиллере, напротив, именно власти округа обвинили магистрат и даже капитул, с которыми они находились в судебной тяжбе. Во Франш-Конте владельцы литейной печи в Бетокуре возложили ответственность за разрушение их предприятий на нескольких буржуа из Жюссе, которые якобы завидовали им. Священника из Вонна́, в Брессе, обвинили в разграблении замка Беост, владелец которого судился с ним. В Шатийон-сюр-Луэне сеньор обвинял одного из эшевенов, «пользовавшегося популярностью у простолюдинов», в попытке причинить ему вред. Управляющий ферм в Бене, в Сентонже, заявил, что ответственность за бунт, жертвой которого он стал, лежит на кожевенниках и на занимавшемся эксплуатацией леса в Сен-Мегрене помощнике герцога де Ла Вогийона. По мнению самого управляющего, они якобы хотели отомстить за преследования, вызванные их махинациями.
Все это не дает оснований предполагать существование заранее согласованного плана. То, что некоторые люди произносили неосторожные слова, вполне объяснимо с учетом событий, последовавших вскоре после взятия Бастилии. Вспоминая хорошо известные нам крестьянские бунты – как, например, Жакерию 1358 года во Франции, восстание Уота Тайлера 1381 года в Англии, крестьянскую войну 1525 года в Эльзасе, Швабии и Франконии, – можно заметить, что на стороне крестьян во все времена оказывались буржуа, даже дворяне и – особенно часто – священники, действуя под влиянием самых разных, порой сугубо личных мотивов, одно только разнообразие которых исключает саму возможность заранее подготовленного заговора. В крестьянских бунтах июля 1789 года подобные подстрекательства могли иметь лишь второстепенное значение. У крестьян хватало своих, более чем обоснованных причин для восстания.