Новости из Версаля и Парижа нашли в провинции благосклонных слушателей, готовых всецело поверить в «аристократический заговор». Естественно, что жители крупных городов рассуждали как парижане и так же быстро начинали подозревать в злодеяниях всех и вся. 20 мая суд Орлеана выступил с критикой «доноса», в котором в «скупке всего зерна королевства» обвинялись «принцы, связанные общими интересами с дворянством, духовенством и всеми парламентами» – «их гнусные намерения состояли в том, чтобы воспрепятствовать работе Генеральных штатов, вызвав голод во Франции, чтобы погубить одну часть народа и подтолкнуть к восстанию против короля другую его часть». Вероятно, в небольших городах власть дворян ощущалась еще болезненнее, поскольку их можно было наблюдать вблизи: высокомерное чувство превосходства аристократов и их упорное желание сохранять почетные привилегии, подчеркивавшие разницу в статусе, проявлялись в открытой форме. Трудно было поверить, что они без сопротивления смирятся с утратой своих привилегий. Как и в Версале, многие их высказывания вызывали недоверие у буржуазии – точно так же, как речи буржуа раздражали дворян. В Лон-ле-Сонье рассказывали, что один советник парламента заявил: «Если повесить половину жителей, то всех остальных можно помиловать». 3 июля в Саргемине один лейтенант фламандских стрелков воскликнул: «Все третье сословие – сплошное отребье! Я сам убью дюжину негодяев и повешу Неккера». 9 июля в Шалоне Юнг беседовал с офицером полка, отправлявшегося в Париж. Офицер знал, что Национальное собрание собирались приструнить, и не скрывал радости по этому поводу: «В этом действительно была необходимость, так как третье сословие набирало силу и заслуживало хорошей взбучки». Идея заговора уже витала в воздухе или даже прочно поселилась в головах французов, когда из Парижа пришли новости, уточнившие и укрепившие ее.
Довольно скоро идею заговора стали приписывать депутатам. 15 июня информатор Монморена ставит им в вину их переписку: «До меня дошли сведения, и эти сведения поступили от надежного источника, что многие депутаты Генеральных штатов, особенно священники, предоставляют полную информацию о своих действиях, ведут опасную переписку и пытаются поднять народ против дворянства и высшего духовенства. Можно было бы этому воспрепятствовать, и я думаю, что было бы разумно этим заняться. Правда, некоторые собрания представителей приняли меры предосторожности и избавились от курьеров, но частные лица в ответ на это просто стали пользоваться обычной почтой». Фактически, когда двор начал готовить государственный переворот, письма депутатов стали перехватывать – по крайней мере, некоторые из них: в дошедшей до нас переписке за июль есть пробелы. В Бурге писем не получали с 26 по 28 июля, и депутат Мари-Этьен Попюлюс объяснял эти пропавшие письма почтовой цензурой. Но было уже слишком поздно, и 13 июля интендант Ренна скромно жаловался: «Было бы крайне желательно, чтобы в провинции отправляли только сдержанные бюллетени, способствующие сохранению спокойствия. Вплоть до настоящего времени мятежный дух проявлялся во всем, что приходило из Версаля, поступали даже письма, продиктованные вопиющей неосторожностью и полные вреднейших заблуждений. Мне известно, что эти письма были зачитаны городскими властями Ренна в присутствии множества людей». О каких заблуждениях шла речь? После 14 июля побежденная аристократия утверждала, что депутаты, действуя заодно, подстрекали народ к восстанию, и это утверждение получило широкое распространение. Подобно тому, как третье сословие в 1789 году было убеждено в подготовке заговора против него, в XIX веке оформилась и до сих пор существует целая литература, в которой говорится о заговоре черни как о факте. Это важный вопрос, так как городские бунты сыграли значительную роль в подготовке Великого страха. Более того, в соответствии с этой логикой сам Великий страх стали объяснять уловками заговорщиков.
На самом деле ни в одном из сохранившихся писем нет никаких призывов к восстанию. Конечно, можно предположить, что все компрометирующие письма были уничтожены, но было бы очень удивительно, если бы ни одно из них не сохранилось и об этом не осталось бы ни одного упоминания. Как бы то ни было, нельзя опираться на чисто гипотетическое предположение, противоречащее характеру, взглядам и политической тактике депутатов третьего сословия. Это были представители добропорядочной буржуазии, часто в зрелом возрасте, видевшие в уличных беспорядках угрозу как для людей своего класса, так и для своего дела, поскольку бесчинства толпы могли только повредить их интересам. Они рассчитывали одержать победу мирным путем, используя финансовые проблемы правительства и влияние общественного мнения точно так же, как это сделали парламентарии годом ранее. До 14 июля они даже не призывали к вооружению в целях самообороны. Их письма написаны в сдержанном тоне, хотя он постепенно накаляется по мере обострения борьбы. Так, депутат из Лаваля Мопети критиковал «смехотворные требования большинства наказов» и непримиримость бретонцев: «Пыл и ярость жителей этой провинции – за пределами воображения». Иногда сами избиратели призывали депутатов к большей твердости и решительности. Так, применительно к голосованию по числу избирателей, 1 июня городские власти Бреста писали: «Вы почувствуете, насколько этот способ обсуждения способствует сохранению аристократии, которая с давних пор давит на третье сословие, и, конечно, воспрепятствуете со всей присущей вам энергией этой инициативе». 24 июня к этому добавилось следующее: «Все наши соотечественники желают, чтобы ваше собрание приняло постановление, разоблачающее тех, кто уклоняется от правого дела, чтобы угодить привилегированным сословиям». Один из депутатов, к которому взывали таким образом, Лежандр, был крайне недоволен тем, что комитет по переписке обнародовал его письма в полном объеме: «Изложенные факты верны и остаются таковыми, но сопровождающие их и также соответствующие действительности размышления иногда несут в себе такую свободу, что их следует оглашать народу только с осторожностью и после отбора материалов, которые я вам предоставляю в черновом варианте, поскольку у меня нет времени их обрабатывать, исправлять и даже перечитывать». Лежандр боялся, что его скомпрометируют, а подобная рекомендация исключала любые подозрения в ведении тайной и крамольной переписки.
Однако какими бы умеренными ни были эти депутаты третьего сословия, они твердо решили не уступать в вопросе голосования по числу избирателей. Поскольку они рассчитывали на силу общественного мнения, им надо было разъяснить своим избирателям его значимость. 3 июня депутат от Туля Майо писал: «Общественное мнение, с которым правительству придется считаться, будет формироваться в провинциях как раз благодаря такой переписке между депутатами и их избирателями». Вот поэтому депутаты беспрестанно повторяли, что высшее духовенство и дворяне объединились, чтобы сохранить свою власть: «Нам нужна эта поддержка в нашем нынешнем положении, – продолжал Майо, – когда все силы небесные и земные, то есть прелаты и дворяне, объединились и действуют в сговоре, чтобы увековечить порабощение и угнетение народа». 22 мая сам Мопети признавал, что «можно не рассчитывать на хоть какую-то стабильность, если разделение сословий будет узаконено». Депутат от Бар-ле-Дюка Базош, сообщая 3 июня о том, что вскоре третье сословие объявит себя Национальным собранием, добавил: «Положение действительно критическое, но если мы согласимся с порядком голосования по числу избирателей, то сами загоним себя в угол, никогда не покончим с аристократией и узаконим нашу давнюю кабалу». Губительные заблуждения? Нет никаких сомнений в том, что именно таковыми они казались интендантам и всем контрреволюционерам, но для третьего сословия это были очевидные истины. Слишком категоричные суждения и выражения? Возможно, но это были слова борьбы. Как бы то ни было, бесспорно, что эти слова во многом способствовали укреплению идеи «аристократического заговора», что имело в данном случае особенное значение. Но в чем же тогда подвох? Депутаты писали то, что думали, и, по существу, были правы.
С 20 июня, находясь под угрозой роспуска и, возможно, еще худшей участи, депутаты попросили своих избирателей оказать им конкретную помощь. В этот раз речь также шла не о применении силы: просьба заключалась в том, чтобы отправлять в Национальное собрание обращения, которые затем бы обнародовались и представлялись королю. Хотя точная статистика отсутствует, известно, что таких обращений поступало очень много. Мы прочитали около 300 из них. Эти обращения можно разделить на четыре группы: первая группа охватывает период с 25 июня по 7 июля и касается королевского заседания 23 июня, на котором поддержали решение от 17 июня о формировании третьим сословием Национального собрания; во второй группе (период с 29 июня по 13 июля) приветствуется объединение сословий; в третьей группе (период с 15 по 20 июля) находят отражение бурные эмоции, вызванные отставкой Неккера и угрозой военного переворота; четвертая группа включает обращения, поступавшие с 18 июля до 10 августа, с поздравлениями и благодарностями Национальному собранию, народу Парижа и Людовику XVI по поводу взятия Бастилии и капитуляции короля.
Эти документы, поступавшие по большей части из городов и небольших населенных пунктов, но и не только, свидетельствуют о гораздо более широком движении, нежели исходившие в основном от муниципалитетов обращения, которые были направлены королю в конце 1788 года с требованием удвоить количество представителей третьего сословия и ввести голосование по числу избирателей. Правда, городские власти иногда все же пытались сохранить монополию на выражение общественного мнения: например, в Анже муниципалитет отказался созвать собрание жителей – судя по всему, из-за опасений потерять власть. 8 июля местные администраторы сами написали обращение, хотя 7 июля запрещенное собрание все-таки состоялось, а 16 июня на новом заседании его участники заявили, что обращение муниципальных чиновников недействительно, а законным является только их собственное. Почти всегда муниципалитеты, чтобы дать выход накопившемуся гневу и недовольству и тем самым снизить напряженность, привлекали в свои ряды отобранных ими же влиятельных граждан, но всего известно о 36 решениях, принятых в условиях такого компромисса. 14 обращений исходили от стихийно собравшихся окружных избирателей, 144 – от «трех сословий» того или иного местечка, 106 – от так называемых граждан. Всего мнение подавляющего большинства жителей было отражено в 250 из 300 документов. В большинстве городов наблюдался огромный приток участников. 19 июля в Лон-ле-Сонье собралось 3260 жителей, из которых свои подписи под обращением поставили 1842 человека. Значения этого массового движения ни в коей мере не умаляет и тот факт, что небольшие населенные пункты и деревни иногда заимствовали формулировки, содержавшиеся в обращениях таких крупных городов, как Гренобль или Лион.
После закрытия зала заседаний третьего сословия 20 июня и королевского заседания 23 июня ощущение массового движения усилилось еще больше. Власти на местах встревожились после того, как правительство разослало речь короля и две декларации, которые сам король распорядился зачитать на заседании Национального собрания, а затем огласить прихожанам в храмах после проповеди и вывесить в приходах. Интендант Мулена отложил выполнение этого распоряжения. В Мёлане королевский прокурор подал жалобу, отказавшись распространять этот документ, и посоветовал не использовать его, чтобы не нагнетать напряженность, так как в Гранвиле расклеенные афиши с текстом были сорваны. Особенно остро отреагировали в Бретани, где выступления приняли гораздо более ожесточенную форму даже по сравнению с Национальным собранием. 28 июня жители Понтиви «к своему величайшему ужасу узнали, что королевская власть прибегла к использованию силы оружия для разгона Национального собрания, запретив ему вход в Храм Родины». В Динане заявили, что «это стало возможным только в результате преступного подкупа и обмана Его Величества». В Ланьоне зашли еще дальше: 27 июня городские власти, дворяне и простые жители, «после красноречивого молчания, свидетельствующего об их боли и огорчении, объявили изменниками родины тех подлых обманщиков, которые, руководствуясь своими низкими личными интересами, пытались предать религию и ввести в заблуждение органы правосудия благодетельного короля».
Объединение сословий было встречено с радостью и привело к временной разрядке напряженности. Однако последующие новости вызвали еще больший гнев. Начиная с 7 июля в Тиокуре (Лотарингия) высказывались опасения, что «войска, сосредоточенные между Парижем и Версалем, мешают свободе Национального собрания». Все документы свидетельствуют о том, что известие об отставке Неккера повсюду произвело «сильнейшее впечатление» и вызвало «глубокую растерянность». Как и в Париже, люди решили, что слияние сословий было всего лишь уловкой, как это было заявлено 27 июля в Понт-а-Муссоне: «Мнимое объединение аристократов с патриотами оказалось подлым средством», использованным для усыпления бдительности нации.
Реакция была незамедлительной и решительной, и на этот раз невозможно возложить ответственность за нее только на депутатов или парижские газеты. Несомненно, произошедшее вызвало сильное удивление и тревогу в Национальном собрании. Депутат Малес из Брива признавался: «Еще в прошлую субботу [11 июля], в тот момент, когда я писал вам, я и представить себе не мог, какие бедствия угрожали нам: масштабные интриги шайки заговорщиков, защищавшей преступные деяния, и частые собрания фракции Полиньяка заставляли меня опасаться новых прецедентов, но я [sic] ни за что на свете не мог бы представить себе столь мрачный заговор, который готовился примерно три недели и внезапно предстал перед нами во всей своей силе. Г-н Неккер исчез вечером в субботу, и никто и не подозревал об этом исчезновении – только в воскресенье утром нам стало известно, что ему пришлось бежать за границу. В тот же день пошли слухи, что опасность угрожает нам самим! Народ смотрит на депутатов как на жертв, обреченных на заключение или смерть». В условиях такой опасности депутаты сохраняли самообладание, но хладнокровие – вовсе не повод бросаться в пасть льву. Не исключено, что некоторые из них поехали в Париж, чтобы обсудить с патриотами подготовку к вооруженному сопротивлению, но это совсем не означало, что они отправляли призывы взяться за оружие через государственную почту или частных курьеров. Впрочем, события развивались так стремительно, что времени писать письма у них просто не было: письмо Малеса датировано 18 июля, когда доставка писем была уже приостановлена. Депутат из Бура Попюлюс писал: «Может, это к лучшему – иначе они бы посеяли страх и отчаяние в провинциях». По крайней мере, можно с уверенностью утверждать, что он никак не участвовал в решительных действиях своих соотечественников. Только 15 июля, после посещения королем Национального собрания и разрешения кризиса, депутаты смогли дать указания своим друзьям. Между известием об отставке Неккера и событиями 15 числа провинция осталась предоставленной самой себе на два или три дня. Однако во многих городах были приняты характерные меры по противодействию государственному перевороту и оказанию помощи Национальному собранию. Это важная деталь, на которую следует обратить внимание. Как правило, началом «муниципальной революции» считается тот момент, когда о взятии Бастилии стало известно жителям провинций. На самом деле их действия, несмотря на то что они действительно были не такими результативными, как в Париже, начались одновременно и без предварительного сговора.
Сначала в Версаль отправили третью серию обращений. На этот раз они носили явно революционный характер. 17 июля в Лионе на созванном накануне, 16 июля, собрании трех сословий его представители возложили ответственность за нынешние и последующие бедствия лично на министров и советников короля «независимо от их ранга, положения или должности». Депутаты также объявили о прекращении сбора налогов в случае роспуска Генеральных штатов. 20 июля в Ниме собравшиеся граждане заявили, что будут считать «недостойными людьми и предателями родины всех приспешников деспотизма и подстрекателей из числа аристократов, а также всех генералов, офицеров и солдат – иностранцев или соотечественников, – которые посмеют повернуть против французов оружие, которое они получили только для защиты государства». Депутаты призвали всех уроженцев Нима, «служащих в армии, не выполнять жестокие приказы проливать кровь своих сограждан, если таковые будут отданы». В небольших населенных пунктах народ выразил свое намерение идти до конца: жители городка Оржеле (Юра) заявили о том, что они готовы выступить по первому сигналу на защиту Национального собрания и «пожертвовать своим покоем, состоянием и всем остальным вплоть до последней капли крови», а также совершить над виновными «справедливое возмездие, как в отношении них самих, так и в отношении их имущества».
Бумага стерпит все – судить нужно по поступкам. Первый порыв заключается в том, чтобы лишить местные власти любой возможности оказывать помощь правительству: в Нанте, Буре и Шато-Гонтье захватывают государственную казну; часто врываются в пороховые склады и арсеналы; в Лионе восставшие хотят разогнать гарнизон, но он обещает быть верным нации. 16 июля в Гавре народ категорически возражает против любой отправки зерна или муки в Париж, «опасаясь доставки провизии войскам, которые, по мнению многих, все еще находятся в окрестностях Парижа». 15 июля, после слухов, что гусары собираются сесть в Онфлёре на корабль и забрать с собой зерно, гарнизон выгоняют из порта, а когда появляется судно, якобы полное солдат, по нему открывают огонь, не давая ему зайти в порт. Одновременно с этим формируются отряды ополченцев, а к ненадежным муниципалитетам приставляют или учреждают вместо них комитеты, которые теперь берут власть в свои руки – как в Монтобане, Лионе, Буре и Лавале. 19 июля общины приходов Машкуля выбирают исполнительный комитет и принимают решение о формировании отряда ополченцев, готовых «взять оружие при первом же сигнале в зависимости от ситуации». В Шато-Гонтье ополчение создается начиная с 14 июля «с целью мобилизации и оказания срочной помощи угнетенной нации». Уже заключаются первые федеративные пакты: в Шато-Гонтье пишут «братьям» из Анже, Лаваля и Краона, чтобы выбрать «момент, когда жители Шато-Гонтье воссоединятся с ними, чтобы отправиться на помощь депутатам в Версале и на защиту нации». В Машкуле для переговоров с «братьями из Нанта» сразу же отправляют специальных уполномоченных. Комитет в Буре печатает воззвание к сельским приходам с призывом мобилизовать при первом же сигнале сформированный ими контингент.
Наиболее серьезные инциденты произошли в Ренне и Дижоне. В Ренне военный комендант Ланжерон, узнав 15 июля об отставке Неккера, удвоил караул и запросил подкрепление из Витре и Фужера. 16 июля жители собрались, сформировали ополчение, захватили государственную казну и приостановили уплату налогов. К ним присоединились многие солдаты, после чего восставшие разграбили оружейный склад и завладели пушками. 17 июля, когда пришли новости из Парижа, Ланжерон пошел на уступки: он пообещал не задействовать гарнизон, не вызывать подкрепление и простить солдат. 19 июля был захвачен арсенал, войска перешли на сторону восставших, и Ланжерон покинул город. В Дижоне ситуация была еще хуже: 15 июля, после получения известия об отставке Неккера, толпа захватила крепость и боеприпасы, организовала ополчение, отправила в тюрьму военного коменданта г-на де Гуверне и запретила дворянам и священникам выходить из своих домов, подвергнув их таким образом домашнему аресту. В других городах – в частности, в Безансоне – депеши от 15 июля прибыли как раз вовремя и предотвратили беспорядки: молодые люди «во всеуслышание заявляли, что ночью они уничтожат всех членов парламента».
Разумеется, осторожность часто брала верх. Забывать об этом – значит недооценивать «электризующее» влияние взятия Бастилии. Когда 15 июля, будучи в Нанси, об отставке популярного министра узнал Юнг, он отметил, что эффект был «значительным», но, когда он осведомился, какую линию поведения ему выбрать, ему ответили: «Нужно посмотреть, что будут делать в Париже». Развития событий также ждали граждане Абвиля, и только потом они объявили парижанам, что разделяли их тревоги и прежде и что им «очень хотелось бы иметь возможность разделять их патриотическую отвагу». 21 июля в Шатийон-сюр-Сене прокурор собрал жителей, чтобы сообщить им о произошедших событиях, и откровенно заявил им: «До тех пор, пока успех Генеральных штатов оставался неопределенным… господа чиновники опасались сообщать вам о тревогах, терзавших их души и которые вы и без того испытывали в полной мере. Они ограничивались лишь самыми горячими мольбами о спасении родины». После первой волны всеобщего возбуждения ответственные комитеты иногда предпринимали попытки обратить движение вспять. В Шато-Гонтье, когда стало известно о примирении короля с Национальным собранием, осудили присвоение государственной казны и слишком резкие формулировки в выступлениях, а когда беспорядки начались в селах, поспешили объявить сельским общинам, что их помощь больше не нужна и что крестьянам следует сохранять спокойствие. Были также и случаи сопротивления, даже после известия о взятии Бастилии: 22 июля в Л’Иль-Буша́ре, в Турени, капитан кавалерии и мэр Виллена Шарль Прево де Сен-Сир предложил делегатам от приходов подписать составленные им два проекта обращения к королю и Национальному собранию и создать ополчение, уверяя, по некоторым данным, что у него есть соответствующие «приказы» от Генеральных штатов. Депутаты от прихода Сен-Жиль отказались от этого предложения и донесли в Версаль. Но все эти примеры не противоречат тому, что речь действительно шла о национальном движении.
Национальное движение предшествовало взятию Бастилии, но именно взятие обеспечило его успех и распространение. Король признал победу третьего сословия и тем самым сделал врагов народа своими врагами, поэтому всех сторонников контрреволюции теперь можно было преследовать официально. Как и в Париже, их тоже считали опасными и готовыми к нанесению контрудара. Если бы им удалось взять под контроль ту или иную провинцию, то они могли бы сделать из нее плацдарм для атаки на столицу – особенно если бы они сумели привести туда короля, так как в этом случае возвращение эмигрантов в сопровождении иностранных войск происходило бы в наиболее благоприятных условиях. Нужно было быть начеку. Один из членов комитета в Машкуле 22 июля призывал на собрании жителей города: «Не будем заблуждаться по поводу этого призрачного мира и мнимого спокойствия – пусть временное восстановление порядка не ослепляет нас. Францию поклялась погубить адская шайка, и она еще тем опаснее, что окружает сам трон. Пусть радость наполнит наши сердца, но у нас нет ни малейшего сомнения в том, что, если мы хотя бы на некоторое время позволим врагам народа одержать верх, мы никогда не увидим возрождения Франции. Нам никогда нельзя утрачивать бдительность по отношению к тройственному самодержавному союзу министров, дворянства и высшего духовенства».
Депутаты, будучи хозяевами положения, осмелели именно в этот момент. Одни из них ограничились одобрением принятых мер предосторожности, как, например, Попюлюс, писавший в город Бур. Зато другие, желая одновременно завершить разгром аристократии и сохранить порядок, стали давать советы и порекомендовали два способа: направлять в Национальное собрание послания с выражением поддержки и в то же время формировать отряды ополчения. Так, Барнав, обращаясь к своим сторонникам в Гренобле 15 июля, заявил следующее: «Итак, что нам нужно? Две вещи: направлять многочисленные обращения в Национальное собрание и формировать готовое к мобилизации городское ополчение. Богатые больше всех заинтересованы в общем благе. Большей частью парижское ополчение состоит из добропорядочных буржуа, и это делает его столь же надежным для охраны общественного порядка, сколь страшным для тирании. Нельзя терять время – необходимо срочно распространять эти идеи по всей провинции… Я всецело рассчитываю на энергию вашего города, которому следует привести в движение весь край. Это движение охватит все провинции, но оно будет координироваться отсюда». А депутат из Понтиви Булле в ответ на письмо от 20 июля писал: «Я горжусь тем, что мои дорогие сограждане проявляют себя достойными свободы и готовы ее защищать, не забывая при этом ни на минуту, что вседозволенность – ее самый губительный изъян. Продолжайте избегать насилия, но отстаивайте свои права. Совершенствуйте создание городского ополчения, если вы сочтете это необходимым для вашей безопасности: все города спешно формируют свои отряды самообороны. Кто бы не почел за честь быть солдатом Отечества? Если того потребует родина, вы будете готовы сразу же прийти ей на помощь. Нам все еще угрожают всевозможные опасности. Среди нас есть предатели… Продолжайте переписываться с другими городами провинции – вы сумеете справиться со всеми бедствиями только в единстве и помогая друг другу». Достаточно было не обратить внимания на их дату, чтобы сделать вывод из подобных писем – особенно из письма Барнава, – что ответственность за движение в провинции лежит исключительно на депутатах-патриотах. Но в то время они лишь поддерживали его и совершенно ничего не скрывали: 18 июля Луи-Симон Мартино, один из депутатов от Парижа, предложил Национальному собранию законодательно закрепить повсеместное формирование отрядов ополчения, а спустя несколько дней Мирабо рекомендовал реформировать муниципалитеты. Национальное собрание так и не приняло эти инициативы, зато один депутат из Камбрези писал об этом своим согражданам в Ле-Като как об уже свершившемся факте: «Принято решение о том, что по всему королевству скоро будет формироваться ополчение из числа добропорядочных сограждан. Никто больше не будет ни разоружать крестьян, ни преследовать их – это свобода, которой должен обладать каждый гражданин… Все, кто взял оружие, чтобы сражаться с аристократией, сохранят его и свою решимость ради нации и короля».
Эльзасские депутаты-аристократы, барон де Тюркгейм и барон де Флаксланден, утверждали, что некоторые другие депутаты достаточно недвусмысленно советовали перейти в наступление. Тюркгейм уверял, что сам держал «письма, в которых синдикам нашей провинции приказывали сражаться изо всех сил с сеньорами и священниками, иначе все будет потеряно». Позже Промежуточная комиссия даже обвинила депутатов от Бельфора, Лави и Геттара, в подстрекательстве к насилию на основании их переписки. Если вспомнить знаменитую фразу Барнава, которую тот позволил себе прямо на заседании Национального собрания после убийств Фулона и Бертье («Так ли чиста эта пролитая кровь, чтобы жалеть о ней?»), или письмо г-жи Ролан к Боску, где она писала: «Если Национальное собрание не устроит полноценный процесс над двумя славными головами или какие-нибудь великодушные Деции[36] не сразят их, то вам всем конец…» – то нетрудно представить, что в переписке депутатов можно было найти куда более резкие выражения, чем те, которые передавал Тюркгейм. Если верить Юнгу, то по поводу заговора ходили самые невероятные слухи. Так, 24 июля в Кольмаре во время ужина за общим столом он услышал, что «королева планировала заговор, который должен был вот-вот осуществиться: взорвать Национальное собрание посредством мины и немедленно двинуть армию на Париж, чтобы перебить его жителей». Когда какой-то офицер усомнился в этом, раздалось «множество голосов»: «Это написал депутат, и его письмо видели, а значит, не может быть никаких сомнений».
Многочисленные инциденты, поддерживавшие или возбуждавшие недоверие, происходили не только в Париже. За передвижением войск, возвращавшихся из окрестностей Парижа в свои гарнизоны, следили с тревогой; в некоторых городах перед военными закрывали ворота, отказывались снабжать их продовольствием, осыпали оскорблениями и забрасывали камнями. Так, 23 июля в Шалоне очень плохо встретили конный полк «Руаяль-Аллеман», а 26 июля в Дёне задержали его обоз, заподозрив, что в нем перевозили багаж принца де Ламбеска, и удерживали до решения Национального собрания. 17 июля в Седане после прибытия маршала де Брольи вспыхнул мятеж, и ему пришлось уехать из города. По провинциям разъезжали многочисленные дворяне и священники, бежавшие из Парижа, меняющие место жительства или эмигрирующие в другие страны. Особые подозрения вызывали депутаты, покинувшие Версаль: считалось, что они сбежали из Национального собрания, чтобы увернуться от последствий объединения сословий и затем сослаться на юридическую недействительность принятых решений. Так, 26 июля в Пероне арестовали аббата Мори, 27 июля в Ножан-сюр-Сене был арестован аббат де Калон, 29 июля в Доле – епископ Нуайона, а 30 июля в Гавре задержали герцога де Ла Вогийона, одного из «министров 11 июля». Наше замечание особенно справедливо в отношении всего, что касается сговора аристократии с иностранными державами. 1 августа в газете Patriote français[37] было опубликовано письмо из Бордо от 25 июля, в котором сообщалось: «Нам угрожают 30 000 испанцев, но мы готовы их встретить». Один из комиссаров Бриансона писал председателю Национального собрания: «Мы узнали обо всех бедствиях и потрясениях, случившихся в Версале и Париже, а также об очевидной опасности, которой подверглись Национальное собрание и столица. Наши тревоги и страхи еще не развеяны. Я посчитал, монсеньор, своим долгом провести расследование и собрать сведения о нынешнем положении дел и, если донесенные мне отчеты верны, убедился, что 20 000 пьемонтцев, запрошенных бывшими министрами у Его Величества, короля Сардинии, были выделены по решению совета, созванного с этой целью, хотя он, несомненно с сожалением, пролил по этому поводу слезы. Мы охвачены глубокой тревогой: у нас есть майор, командующий гарнизоном, которого мы опасаемся, ибо он может усугубить катастрофу и бедствия, грозящие нам». Как уже говорилось выше, слухи о готовящемся заговоре, цель которого состояла в том, чтобы сдать Брест англичанам, скорее всего, шли из Бретани. 31 июля в газете Correspondance de Nantes[38] сообщили об аресте в Витре некоего де Серрана, который, как утверждалось, «имел при себе план поджога Сен-Мало; также была перехвачена переписка главы этого города с нашими врагами».
Дворяне с возмущением протестовали против обвинений в предательстве, особенно в Бретани. Как и духовенство, они очень часто открыто осуждали попытку королевского двора выступить против Национального собрания, принимали участие в заседаниях, на которых готовились обращения в поддержку декретов, и ставили подписи наряду с выходцами из низких сословий, как, например, д’Эльбе из Бопрео. Некоторые дворяне полностью отрекались от своей сословной принадлежности, как, например, генерал-майор виконт де Ла Бурдоннэ-Буа-Юлен в Нанте, которого вскоре назначили полковником ополчения, или советник парламента дю Плесси де Гренедан в Ренне – его письмо было опубликовано в газете Correspondance de Nantes: «Я никогда не исповедовал тех принципов, которые столь справедливо ставили в упрек дворянству – напротив, я всеми силами стремился им противостоять», после чего коммуны приняли его как «раскаявшегося» и удостоили «гражданского венка». Произошедшие почти во всех провинциях городские беспорядки и крестьянские бунты подтолкнули высшую буржуазию к милостивому приему «блудных сыновей» и последующему их включению в постоянные комитеты. В отдельных случаях, как и в Нанте, им доверяли командование отрядами ополчения: это сближение в Провансе с большим удовлетворением отмечал еще в марте Караман, но особенно заметным оно стало в конце июля – начале августа. Зато в Бретани примиренческих настроений было меньше: там от дворян потребовали отречения от клятв, которые те давали в январе и апреле; в ожидании этого отречения им предоставили защиту властей, но в то же время их признали «чуждыми нации» и «полностью прервали все связи между ними», как, например, в Жослене и Машкуле. Кроме того, мелкая буржуазия, ремесленники и простой народ везде очень плохо воспринимали снисходительное отношение со стороны крупной буржуазии. В Нанте дворян приняли в комитет 18 июля, но уже вскоре их исключили после протестов коммун. То же самое произошло в Фужере и Буре. В последующие месяцы одной из характерных черт городской жизни стала борьба низших классов за отстранение дворян от всех государственных должностей.
По всем этим причинам после 14 июля многие другие города последовали примеру тех, в которых народ проявил решимость на пике кризиса. 20 июля в Анже восставшие заняли замок и завладели государственной казной. 21 июля в Сомюре и Кане также был захвачен замок, из Лиона в Пьер-Ансиз отправили гарнизон, в Бресте и Лорьяне над морскими властями установили пристальный контроль и охраняли арсенал. 26 июля коммуны Фуа отказались подчиняться местным Штатам и признавали только «законы, принятые Национальным собранием». Повсюду отряды ополчения приходили в замки и разоружали их, следуя примеру парижских ополченцев, которые действовали так же в окрестностях столицы. Представители короля не предпринимали никаких попыток активного сопротивления. Так как все это сопровождалось многочисленными инцидентами, некоторые королевские чиновники оказались в серьезной опасности. 19 июля в Ле-Мане едва не убили запретившего носить революционную кокарду лейтенанта конной жандармерии. 21 июля в Экс прибыла группа из Марселя во главе с аббатом де Боссе, каноником Сен-Виктора, и освободила заключенных, арестованных во время мартовских беспорядков, после чего интендант сбежал.
Городские власти Старого порядка не сумели справиться с ситуацией после устранения или при фактической беспомощности высшей власти. Им бы хотелось сохранить буржуазное ополчение или, как рекомендовал Барнав, вооружать только состоятельных граждан, но они были вынуждены привлекать всех. Их полномочия по поддержанию порядка стали номинальными – эту функцию на себя взяли ополчение и сама толпа. Франция покрылась густой сетью комитетов, ополченцев и самозванных расследователей, которые на несколько недель сделали передвижение по стране почти таким же затруднительным, как во II году под надзором революционных комитетов. Так начались аресты, о которых уже говорилось выше. В Сен-Бриё у подозреваемых проводились обыски, а Литературная палата, которую посчитали контрреволюционной, была распущена. Членов третьего сословия объединяла тесная классовая солидарность. Ношение революционной кокарды стало обязательным, а в Нанте даже дошли до того, что запретили ее носить «отступникам из простолюдинов, предавшим интересы народа». Любого незнакомца подвергали проверке, задавая, не без некоторой наивности, вопрос: «Вы за третье сословие?» Это едва не стоило жизни одной дворянской семье, направлявшейся 19 июля в Ле-Ман: когда в Савинье им задали этот предельно конкретный вопрос, высунувшая голову из кареты служанка простодушно ответила «нет», по-видимому, не понимая всей серьезности ситуации и, возможно, даже не зная, что такое «третье сословие». Гораздо осмотрительнее поступил Компаро де Лонсоль: подъезжая 19 июля вечером к Ножан-сюр-Сену, он услышал какой-то шум и спросил у кучера, что происходит. Тот ответил ему без обиняков: «Вооруженные люди крикнут нам: “Кто идет?” Если вы не ответите “Третье сословие!”, то вас просто вышвырнут в реку». Будучи человеком благоразумным, Компаро последовал этому дружескому совету. Вскоре так же поступил и Юнг. Ни тот ни другой не стали слишком драматизировать этот эпизод. В 1789 году народ, хотя и был недоверчив, явно не предъявлял чрезмерных требований к доказательствам лояльности, и выдавать себя за «патриота» не составляло особого труда.
Несмотря на старания городских властей приспособиться к новым условиям, им не могли простить того, что они не были свободно избраны жителями. Поэтому народ требовал передать избранным комитетам полномочия по формированию и руководству ополчением. Обойтись без этого удалось лишь немногим муниципалитетам, как, например, в Безье, где долго не было ни отрядов ополчения, ни избранных комитетов. В ряде других городов, напротив, городские власти были свергнуты восставшими: так произошло 21 июля в Шербуре, 22 июля в Лилле и 27 июля в Мобёже. В таких обстоятельствах все полномочия переходили к «постоянному» комитету, но это были исключительные случаи. Хотя сейчас точно подсчитать невозможно, мы можем утверждать, что сохранилось большинство муниципалитетов: одни пережили волнения, как в Валансьене или Валансе, а другие – так бывало чаще – сумели их избежать, либо подчинившись требованиям бунтовщиков, как в Клермоне или Бордо, либо снизив цену на хлеб, даже не дожидаясь протестов, как в приморской Фландрии. Однако рано или поздно почти всем муниципалитетам пришлось разделить власть с избранными комитетами и постепенно отойти на второй план.
Эти волнения в большинстве случаев были вызваны дороговизной хлеба: никогда в прошлом эти хлебные бунты не были столь многочисленными, как во второй половине июля – их фиксировали почти во всех городах Фландрии, Эно и Камбрези, а в ночь с 22 на 23 июля в окрестностях Амьена эскорт одного конвоя был вынужден вступить в самую настоящую битву. В Шампани 18 июля бунты произошли в Ножане и Труа; 19 июля в провинции Орлеанé – в Орлеане и Божанси; в Бургундии – 17 июля в Осере, 19 июля в Осоне и 20 июля в Сен-Жан-де-Лоне. Отдельные бунты сопровождались убийствами: 21 июля в Туре был убит торговец Жирар, а 27 июля в Бар-ле-Дюке убили торговца Пелисье. Особенно неспокойно было в пригородах Парижа: 17 июля в Сен-Жермен привезли и казнили мельника из Пуасси, а 18 июля делегации из Национального собрания едва удалось спасти фермера из Пюизё. Сообщалось о волнениях в Шеврёзе 17 июля, в Дрё и Креси-ан-Бри – 20 июля, в Удане – 22 июля, в Бретёе и Шартре – 23 июля, в Рамбуйе – 25 июля, в Мо – 26 июля, в Мелёне – в ночь с 28 на 29 июля. Было неспокойно и на юге: после одного из таких бунтов в Тулузе 27 июля жители сформировали городское ополчение. Наряду с требованием снизить цену на хлеб народ почти повсеместно предъявлял еще одно, которое уже было озвучено во время мартовских беспорядков в Провансе, – отменить местные акцизы и прекратить взимание габели, дополнительных налогов, гербового сбора и торговых пошлин. 24 июля заведующий субсидиями в Реймсе писал: «Вот уже две недели, как мы живем в постоянном напряжении. Бунтовщики угрожают поджечь почтовые отделения, а сами сборщики налогов посчитали необходимым спрятать свою скромную мебель и больше не осмеливаются ночевать у себя дома».
Эта «муниципальная революция» поддерживает с Великим страхом более или менее прямые, но очевидные отношения. С одной стороны, парижское восстание и городские бунты встревожили сельскую местность; с другой стороны, они подтолкнули крестьян к протестам, а эти аграрные бунты, в свою очередь, стали причиной всеобщего беспокойства.