Весь следующий день я потратил на подготовку речи. Сочинял и репетировал, закрывшись в своей каморке на втором этаже, чтобы произвести ровно то впечатление, какое должен произвести.

Раньше я на подобных мероприятиях не выступал, да и вообще старался держаться подальше от политики, но если подумать, речь на митинге ничем особо не отличается от презентации проекта совету директоров или потенциальным партнёрам. Есть идея, есть необходимость её продать. Пожалуй, здесь даже проще. Можно играть на популизме и самых простых человеческих чувствах, да и донести идею толпе рабочих легче, чем убедить потенциальных инвесторов расстаться с деньгами. К тому же аудитория уже этим идеям сочувствует.

Поэтому я ходил из угла в угол, активно жестикулируя и повторяя тезисы, чтобы выстроить безупречную презентацию своего проекта, который я условно назвал «освобождение Ирландии».

Первое правило — перетянуть толпу на свою сторону, выдать несколько тезисов, с которыми согласны все, вроде того, что вода мокрая, а небо голубое. Дай человеку согласиться с тобой хоть в чём-то, желательно, несколько раз, и ему подсознательно легче будет согласиться со всем остальным.

Затем обозначить проблему и препятствие. Обезличенное, но устранимое. Желательно так, чтобы толпа потом не пошла громить английские кварталы и вешать захватчиков на фонарях сразу после митинга.

А в финале предложить решение. Не обязательно логичное, достаточно, чтобы оно хотя бы звучало логичным. Здесь руководят уже эмоции, а не логика и холодный расчёт. Толпа к этому моменту должна быть уже разогретой, чтобы в едином порыве начать славить вождя или проклинать ненавистных узурпаторов.

И вот теперь я выстраивал свою речь по этому образцу, подбирая и шлифуя каждое слово.

Стены здесь были тонкие, так что спустя несколько репетиций я нарвался на заинтересованный взгляд миссис Даффи, стоило мне только спуститься вниз.

— Мистер О’Хара, постойте, — торопливо сказала она, заметив, что я нахлобучил кепку и собрался на улицу.

— Я помню про долг, миссис Даффи, скоро деньги будут, и я расплачусь за всё разом, — сказал я.

— Замечательно, мистер О’Хара, но я не об этом, — смутилась она. — Прошу прощения, но с кем это вы говорили у себя в комнате?

Я замер, в недоумении глядя на хозяйку, которая обеспокоенно теребила рукава своего длинного строгого платья.

— Я был один, — хмыкнул я.

— Вот как? — удивилась она.

— Репетировал речь для завтрашнего митинга, — пояснил я. — Он будет в парке Святого Патрика, возле собора.

Миссис Даффи удивлённо заморгала, словно я вдруг сделал обратное сальто прямо в гостиной.

— Вы не подумайте, я не подслушивала, просто стены здесь очень тонкие, и… — забормотала она.

Вот от чего скрипели половицы за дверью. И что-то мне подсказывало, что она прослушала речь от начала и до конца.

— Пожалуй, я репетировал слишком громко, прошу меня простить, — улыбнулся я.

— Ничего, ничего, вы никому не помешали, — замахала руками миссис Даффи.

— Приходите тоже, зовите друзей и знакомых, — сказал я.

Её политические взгляды оставались для меня тайной, но миссис Даффи была ирландкой и католичкой, а значит, целевой аудиторией моего воззвания. И, судя по её взгляду, оно подействовало.

— Я подумаю, мистер О’Хара, благодарю за приглашение, — благосклонно кивнула хозяйка.

Кажется, я только что заработал несколько очков в её глазах. Можно, наверное, ещё немного повременить с оплатой, пусть даже часть долга я уже закрыл.

Пройтись я решил до бакалейной лавки, и по дороге занимался тем, что подмечал самые неприглядные детали трущоб Ист-Уолла, чтобы сделать свою речь ещё ярче. Иногда одной такой детали достаточно, чтобы нарисовать весь образ, как ковёр, задающий стиль всей комнате.

Босоногие дети играли в какое-то подобие орлянки в переулке, ярко размалёванные девушки предлагали себя за несколько пенсов, криминального вида мужички искали, до кого бы докопаться. Трущобы, одним словом, хоть здесь дома викторианской эпохи и соседствовали с лачугами городской бедноты. И кто виноват, что народ здесь живёт именно так? Само собой, англичане, а не они сами. Никто не любит брать на себя ответственность, когда можно переложить её на внешнего врага.

И отчасти англичане и в самом деле были в этом виновны, ограничивая ирландцев и католиков в правах, сгоняя крестьян с земли, предлагая самую низкую ставку и так далее. Относились как к вонючим дикарям, унтерменшам.

В бакалее я купил скромный набор бедного ирландского рабочего. Полфунта чая, кусок маргарина и немного сахара, а в булочной взял хлеба. Мясо на столе небогатого дублинца могло появиться только по праздникам, для готовки требовалось дорогое топливо и уйма времени, так что питаться приходилось чем попало, жирами и углеводами. Зато к чаю тут у всех отношение было особое. Пусть он был дорогим, но почти все, кого я знал, предпочли бы остаться без ужина, но не без чашки чая. Вот и мне пришлось перейти на такой же рацион.

А на следующий день я, заучив свою речь наизусть, отправился к собору Святого Патрика. Чуть заранее, но не потому что хотел прибыть самым первым, а потому что не мог усидеть на месте.

Близился ещё и день Святого Патрика, национальный ирландский праздник, и на этот день у «добровольцев» планировался парад. В нём я тоже собирался поучаствовать, но это будет чуть позже, а пока — митинг, один из многих, почти регулярных митингов.

Напротив главного дублинского собора раскинулся парк с парой фонтанов и начинающими зеленеть лужайками, и туда уже потихоньку подтягивался народ. Каменная башня возвышалась над парком, дорожки были вымощены брусчаткой, приятное место, чтобы прогуляться и подумать о чём-нибудь, но сейчас меня волновало кое-что другое. Парк был обнесён кованым забором. Препятствие, конечно, чисто символическое. Но если полиция вдруг задумает винтить участников митинга, ей будет нужно всего лишь перекрыть выходы.

Я прошёлся по дорожкам, оценивая ситуацию. Мероприятие ещё не началось, но я был не единственным, кто ждал его начала. Компания студентов сидела на траве, несколько девушек из «Совета ирландских женщин» шокировали общественность появлением на публике в брюках, пара джентльменов в котелках и ладно скроенных костюмах громко спорили о законности вооружения ольстерских протестантских формирований. Я выискивал хоть кого-нибудь знакомого среди прибывающих людей. Это ещё не толпа, но люди потихоньку сюда тянулись.

Мне даже стало немного не по себе, стоило лишь подумать о том, что мне предстоит выступить перед всей этой революционной братией. Но я быстро взял себя в руки. У меня бывали и более напряжённые выступления, когда, например, нужно было презентовать стартап людям, ничего не понимающим в современных технологиях.

Среди прибывающего народа мелькнуло знакомое голубое платье, и я всмотрелся повнимательнее. Точно, это Эбигейл О’Ши собственной персоной. В компании какого-то напомаженного франтоватого типчика в шляпе, кремовом костюме и с окладистой бородой. Я без всякого стеснения направился к ним навстречу.

— Мисс О’Ши, — приподнял я свою кепочку, демонстрируя бритую башку, повернулся к её спутнику. — Сэр.

На прелестном личике Эбби промелькнуло заметное неудовольствие, но она нашла в себе силы натянуть на лицо улыбку.

— Мистер О’Хара, не ожидала вас здесь встретить, — сказала она.

Её спутник смерил меня убийственно-холодным взглядом, словно я только что наблевал ему на ботинки. Представиться он даже и не подумал.

— Вы здесь по работе или…

— Репортёр всегда на работе, мистер О’Хара, — сказала девушка. — Но вообще, мне интересно послушать. Надеюсь, мистер Пирс не забудет в этот раз упомянуть Ирландскую гражданскую армию и её роль в борьбе за права ирландских рабочих.

Я усмехнулся. Я вот не забыл ни тех, ни других.

— Мистер Коннолли тоже придёт? — спросил я. — Мне хотелось бы с ним немного пообщаться.

Всё-таки митинг это не только толпа с транспарантами, в изначальном смысле это встреча. Собственно, митинг так и переводится.

— Кажется, собирался, — пожала плечами девушка.

— Мистер Коннолли слишком занятой человек, чтобы тратить своё время на праздные беседы с люмпенами, — поджав губу, процедил её спутник.

Я повернулся к нему, глядя прямо в лицо.

— Насколько я успел его узнать, он скорее предпочтёт общество люмпенов обществу буржуазных выродков, — сказал я. — Но решать это, конечно, ему. Сэр.

Он дёрнул щекой, в его глазах промелькнул гнев, но будучи джентльменом, он тут же принял невозмутимый вид.

— Вы понятия не имеете, с кем разговариваете, мистер…

— Вы не соизволили представиться, — парировал я.

— Прошу вас, перестаньте, — вмешалась мисс О’Ши. — Мистер О’Хара, это мистер Шихи-Скеффингтон, известный писатель и феминист. Мистер Шихи-Скеффингтон, это мистер О’Хара, он… Публицист. Начинающий.

Руки я ему не подал. Он мне тоже.

— Вы могли читать мои статьи, написанные под именем Майкла Джексона, — сказал я, и Шихи-Скеффингтон неприязненно прищурился.

— Да, имел неудовольствие случайно увидеть. Полнейший вздор, — сказал он. — Терпеть не могу милитаристов, а ваши призывы к борьбе только накаляют обстановку. Я убеждённый пацифист и этим горжусь.

— Скажете это британскому солдату, когда он направит на вас винтовку, может, это убедит его сложить оружие, — не скрывая сарказма, произнёс я, и повернулся к девушке, вновь приподнимая кепку. — Рад был увидеться, мисс О’Ши.

Девушка натянуто улыбнулась, и мы разошлись.

Убеждённый пацифист меня скорее повеселил, чем разозлил, я достаточно навидался подобных идиотов, так что близко к сердцу его дебильные изречения не принимал. Пацифизм — продукт совсем других времён, а вот сейчас ситуация требовала браться за оружие и сражаться. Кто к нам с чем зачем, тот от того и того, не мир я принёс, но меч, и так далее.

Хотя уважать идейных людей всегда есть за что, просто не все из них достойны уважения. Вот и Шихи-Скеффингтон меня скорее смешил.

В парк прибывало всё больше и больше народа, постепенно формировалась целая толпа, в центре которой находился неработающий фонтан. Кажется, там и будет трибуна, так что я начал протискиваться туда, выискивая взглядом кого-нибудь из старших по званию, Пирса, Макдону, Дейли или хотя бы Дика Макки.

Зелёную униформу добровольцев я заметил довольно быстро, но это оказался четвёртый батальон, из которого я никого не знал. Однако мне указали, где можно поискать нужных мне людей. Время, кажется, уже близилось к шести вечера, сюда подтягивались люди после работы.

Вообще, политикой здесь было пронизано всё, целиком и полностью, люди обсуждали её на улицах, в пабах, в очередях, следили за новостями, персонами, событиями, делились слухами и сплетнями. Словно в воздухе витало предчувствие грядущих перемен.

И поэтому надо было сделать так, чтобы эти перемены всё-таки произошли. И произошли к лучшему.

Патрик Пирс нашёлся сам, когда забрался на трибуну, я даже не заметил как эту самую трибуну принесли и поставили, но когда он поднялся и возвысился над толпой, мгновенно приковывая к себе сотни взглядов, я начал пробираться к нему поближе. Ровно как и многие другие, кому хотелось послушать лидера Ирландских добровольцев.

Ему даже не понадобилось привлекать всеобщее внимание и просить всех затихнуть. В парке и так повисла звенящая тишина.

— Добрый вечер, дамы и господа! — громко произнёс он с трибуны. — Братья и сёстры! Сыновья и дочери Ирландии!

Голос у него был зычный, уверенный, дикция чёткая. Пирс хорошо умел выступать на публике, и не только со стихами собственного сочинения. Собственно, он и будет провозглашать на Главпочтамте независимую республику, зачитывая вслух Прокламацию.

Слушали его, затаив дыхание. Пирс вещал про семьсот лет рабства, про все предыдущие попытки завоевать свободу, про жестокость английских захватчиков, свободно оперируя датами и фактами. Даже мне любопытно было послушать, а молодёжь, хорошо восприимчивая к описаниям несправедливости, вообще смотрела на Пирса восторженными взглядами. Словно мыши на Гамельнского крысолова, готовые прямо сейчас пойти на штурм Дублинского замка, по первой же команде.

Тягаться с Пирсом мне и думать нечего было, но я всё равно невольно сравнивал его речь и свою, отмечая, что моя речь всё-таки не лучше и не хуже. Она просто другая, и мне всё равно хотелось выступить. Грех не воспользоваться такой возможностью. Я ещё и модифицировал её прямо во время выступления Пирса, так, чтобы она перекликалась с его речью. Чтобы она выглядела экспромтом, а не домашней заготовкой. Экспромты всегда нравятся людям гораздо больше.

Закончил Патрик Пирс призывом вступать в ряды Ирландских добровольцев, и любой, кто мог сложить два плюс два, мог догадаться, что Пирс планирует вооружённое восстание. Или же мне так казалось, потому что я знал это наверняка. Я за время его речи подошёл вплотную к трибуне, которую охраняли ещё несколько моих знакомых из числа добровольцев, и Пирс меня точно заметил.

— А сейчас я попрошу одного из моих новых соратников-добровольцев поделиться своими впечатлениями, — произнёс Пирс и вдруг нагнулся ко мне с трибуны. — Как вас представить? О’Хара или Джексон? Вы готовы?

— О’Хара, Майкл О’Хара, — ответил я. — Всегда готов.

— Майкл О’Хара, боец роты С первого батальона Ирландских добровольцев, — произнёс Пирс.

Я кивнул и забрался на трибуну, заняв его место. Ну, он сам сюда меня позвал. Толпа шушукалась, кто-то растерял весь интерес, стоило только Пирсу спуститься, но большинство ждало, пока я начну говорить. Я откашлялся в кулак, чувствуя, что в горле пересохло.

В толпе я заметил синее платье мисс О’Ши и её удивлённый взгляд, миссис Даффи, которая помахала мне рукой. Заметил Бойла, Маккормика, Коннолли, Дейли, Макки и многих других. Отсюда, с трибуны, можно было видеть всех. А затем я начал говорить, в точности как репетировал.

Поначалу реакция публики была совсем не такой, как я ожидал, все напряжённо разглядывали меня, но затем стрелы моего красноречия достигли цели. Люди кивали, слушая про зверства англичан, про их высокомерие и откровенный нацизм, про искусственно устроенный голод полвека назад, память о котором была ещё жива, про отряды Кромвеля и всё остальное. Я накручивал и накручивал, заводил толпу, методично долбил по одной и той же эмоции — по жажде справедливости и возмездия.

— Наши отцы сражались за свободу! Наши деды сражались за свободу! Наши прадеды! — громко кричал я, подкрепляя каждое слово жестами. — Настало время и нам продолжить их славные традиции!

И я почувствовал, что толпа в моих руках, власть над нею пьянила не хуже целой бутылки виски. Даже Пирс и остальные революционеры смотрели на меня, как зачарованные, кивая каждому слову. Они и сами бы подписались под каждым моим словом, потому что я говорил чистейшую правду. Кто-то судорожно стенографировал мою речь в блокнот, скоро эта речь появится во всех газетах, кроме верноподданнических. Пожалуй, стоило назваться Джексоном.

— И только вооружённая борьба заставит их считаться с нами! Непримиримая! Яростная! — я вскинул сжатый кулак над головой.

Сотни кулаков тоже взметнулись вверх, толпа разразилась приветственными криками и воплями. Пирс, Коннолли и другие тоже подняли вверх кулаки.

И в этот момент над всем парком Святого Патрика раздался резкий звук полицейского свистка. Со всех концов парка сюда тянулись констебли в чёрных шинелях.

Демонстрация в Дублине.

Примерно так мог выглядеть митинг.