«Фарш советские хозяйки готовили в домашних условиях, ведь только так можно было быть уверенными в качестве мяса. Но что делать, если мясорубка внезапно вышла из строя? Оказывается, выход был прост и гениален: мясо замораживали до твердого состояния, а затем натирали на обычной терке»

Маленькие хитрости

Перед высокими стеклянными дверями, запертыми изнутри на массивный висячий замок, колыхалась плотная, потная, агрессивная толпа человек в семьдесят. Люди кричали, размахивали руками, кто-то уже колотил кулаками по стеклу. Матерились мужики, истошно, на ультразвуке визжали женщины.

— Открывай, гнида очкастая! — надрывался какой-то мужик в порванной майке, яростно тряся дверную ручку. — У меня пацан дома дрищет дальше чем видит! Дай таблеток, сука!

— Разнесут ведь сейчас богадельню, — философски заметил Кабан, когда мы затормозили в двадцати метрах от беснующейся толпы. — И нас заодно затопчут. Ген, может, ну его? Нас тут на куски порвут.

— Не порвут, — я выключил зажигание и проверил красную повязку на рукаве. — Толпа ведь по сути своей — стадо. У нее нет мозгов, есть только коллективный инстинкт страха. И чтобы этот страх перебить, нужен еще больший страх. И авторитет. Берешь монтировку из-под сиденья. Идешь за мной. Как скажу, сразу шарашишь со всей дури по вон той чугунной чушке. Возьми монтировку.

Мы выскочили из кабины. Я шел впереди, пружинисто, вколачивая шаг в асфальт, всем своим видом излучая бесспорную правоту.

— Давай! — бросил я через плечо.

Кабан с размаху, от души всадил тяжелой монтировкой по чугунной урне. Раздался оглушительный, пронзительный звон, похожий на удар набатного колокола.

Толпа вздрогнула и инстинктивно обернулась на резкий звук.

— ВСЕМ СТОЯТЬ! — мой командный рык, отработанный на плацах, ударил по людям. Я поднял над головой мандат с фиолетовой печатью обкома. — Чрезвычайная комиссия! Аптека закрыта на санитарную инвентаризацию! Лекарства больше не выдаются! Весь фонд изъят для нужд инфекционных стационаров и скорой помощи!

В толпе повисла секундная, ошарашенная тишина, которая тут же взорвалась возмущенным гулом:

— Да вы что творите⁈ А нам подыхать⁈ Блатным всё отдаете⁈

— МОЛЧАТЬ! — я шагнул прямо в центр толпы, заставляя передних инстинктивно попятиться. — Кто сейчас дернется к дверям — будет оформлен по статье за мародерство и биотерроризм в условиях карантина! Пятнадцать лет лагерей! А перед этим поедет в инфекционный барак под конвоем милиции! Расходитесь по домам! Мойте руки с мылом, кипятите воду! Спекулянтов и паникеров будем расстреливать на месте! Вопросы есть⁈

Вопросов не было. Советский человек генетически, на подкорковом уровне привык подчиняться уверенной власти, которая говорит с ним языком приказов и расстрельных статей. Мужик в порванной майке злобно сплюнул, но от двери отошел. Толпа начала медленно, угрюмо, с глухим ропотом рассасываться.

— Работает, — с уважительным придыханием прошептал Кабан, не опуская монтировку. — Ну ты, командир, и гипнотизер.

— Это знание психологии масс, — я подошел к стеклянной двери и с силой забарабанил по ней кулаком.

Из глубины темного торгового зала, словно испуганная мышь из норы, вынырнул щуплый, лысеющий мужчина в помятом белом халате. Глаза у него за толстыми стеклами роговых очков бегали в панике.

— Открывай. Обком партии, — я прижал мандат к стеклу.

Мужик дрожащими руками зазвенел ключами, скинул дужку замка и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы мы смогли протиснуться внутрь, после чего моментально запер ее снова.

В аптеке пахло камфорой и валерьянкой.

— Товарищи… товарищи уполномоченные! — залепетал заведующий, вытирая лысину влажным носовым платком. — Слава богу, вы приехали! Меня бы убили! Разорвали бы на куски! Но я вам клянусь, у нас ничего нет! Тетрациклин, левомицетин — всё вывезли еще в обед по разнарядке облздрава! До последней ампулы!

Я неспешно прошелся вдоль пустых стеклянных витрин. Заложил руки за спину.

— Как ваша фамилия, уважаемый? — ласково поинтересовался я.

— З-зильберман. Аркадий Борисович…

— Так вот, Аркадий Борисович. Я сейчас не буду с вами играть в кошки-мышки. У меня в изоляторе заперты два десятка девчонок-комсомолок, и если хоть одна из них сдохнет от обезвоживания из-за того, что вы припрятали левую партию таблеток для своих барыг, я лично, своими руками, засуну вам в горло вон ту стеклянную колбу, — я ласково улыбнулся, но от этой улыбки аптекарь посерел. — Кабан, шмонай подсобку. Вскрывай всё, что заперто.

— Понял! — Серега радостно хрустнул шеей и двинулся к служебной двери, поигрывая монтировкой.

— Не надо! Стойте! — взвизгнул Зильберман, бросаясь наперерез Кабану и повисая у него на руке. — Товарищи, умоляю! Это бронь! Это неприкосновенный запас! Звонил Иван Ильич из горисполкома, приказал отложить для нужд госаппарата! Меня же в тюрьму посадят!

— В тюрьме, Аркадий Борисович, кормят макаронами с котлетами и там пока холеры нет, — философски заметил я, отодвигая его в сторону. — Так что считайте, что я вам жизнь спасаю. Показывайте закрома Ивана Ильича.

В тесной, захламленной подсобке, под ворохом старых списанных халатов и картонных коробок из-под гематогена, обнаружился аккуратный, перетянутый шпагатом деревянный ящик. Я подковырнул крышку.

Мой внутренний интендант ликующе потер руки. Внутри, ровными рядами, лежали заветные картонные пачки. Тетрациклин. Левомицетин. Фталазол. Фуразолидон. И несколько тяжелых коробок с ампулами хлорида натрия и глюкозы. Этого хватило бы, чтобы вылечить небольшую деревню. Аппарат горисполкома, видимо, планировал пережить эпидемию с максимальным комфортом.

— Выписывай накладную, — я бросил аптекарю блокнот. — Пиши: изъято в фонд Чрезвычайной противоэпидемической комиссии. Ордер я подпишу. И молись, чтобы я не рассказал Георгию Шавловичу о вашей тайной с Иваном Ильичом кооперации.

Зильберман, дрожащими руками, роняя ручку, выписал требуемую бумагу. Кабан, кряхтя от натуги и удовольствия, взвалил ящик на плечо.

— Служу трудовому народу, командир, — хохотнул он, вынося бесценный груз в УАЗик.

Теперь перед нами стояла следующая, не менее сложная тактическая задача: как передать медикаменты в наглухо закрытое, оцепленное внутренними войсками общежитие, не вступая в прямой физический контакт и не нарушая карантинный периметр. Второй раз за день меня вряд ли пропустят.

Мы подъехали и остановились поодаль. Затем пошли к зданию общаги не с парадного входа, где маячили срочники с карабинами, а с глухого торца, заросшего кустами дикой акации. Смеркалось, тени удлинились, играя нам на руку.

Я подошел к стене под нужным рядом окон. Запрокинул голову. Второе окно слева на втором этаже. Свет там не горел, но створка была приоткрыта.

Я сунул два пальца в рот и издал резкий, прерывистый свист с переливом.

Через десять секунд в темном окне показался лохматый силуэт Витьки. Он свесился вниз, вглядываясь в сумерки.

— Витя! — вполголоса крикнул я. — Это Гена! Веревка есть⁈ Простыни свяжи, живо! И ведро привяжи! Только тихо, чтобы конвой на входе не спалил!

Голова исчезла. Минуты две стояла тишина, затем из окна, как гигантская белая гусеница, поползла вниз гирлянда из связанных узлами казенных простыней с клеймом Минторга. На конце болталось оцинкованное ведро.

Ведро глухо стукнулось о землю. Я мгновенно подскочил к нему. Достал из кармана заранее подготовленный пакет с таблетками: с десяток пачек тетрациклина, левомицетин, несколько пузырьков с йодом. Бросил всё это на дно.

Затем вытащил сложенный вчетверо листок бумаги, на котором еще в кабине УАЗика корявым почерком написал подробнейшую инструкцию.

— Витя, слушай внимательно! — я дернул за простыню, давая сигнал на подъем. — В ведре антибиотики и йод! Если у кого-то начинается рвота и понос — сразу две таблетки тетрациклина! И дальше по инструкции на бумаге!

Ведро медленно, рывками поползло вверх.

— Ген! — донесся сверху испуганный шепот Шурупа. — У нас тут проблема! Девчонки, которых увезли… ну, Люба и Галя… у них подтвердили. Врачи приходили, брали мазки. У нас тут паника, Ген! Они все плачут!

— Отставить панику! Ты мужик или кто⁈ — рявкнул я снизу. — Слушай мою боевую задачу! Физраствора у вас нет, капельниц тоже. Если кто-то начинает сохнуть, делаешь раствор сам! На литр кипятка — ложка соли, пол-ложки соды и четыре сахара! Запомнил⁈

— Соль, сода, сахар! Запомнил!

— Поить каждые десять минут по глотку! Свете дай таблетку тетрациклина прямо сейчас, для профилактики! И себе тоже в рот закинь! Как она⁈

Из окна, рядом с вихрастой головой Витьки, показалось бледное личико моей Светочки. Она перегнулась через подоконник.

— Геночка! Я в порядке! Мы всё делаем, как ты сказал! Мы всё хлоркой залили!

— Держись, родная! — у меня непроизвольно сжалось горло. Видеть ее там, в этой клетке со смертью, было физически больно. — Завтра утром буду у ваших окон! Всё будет хорошо!

Ведро скрылось в окне. Створка захлопнулась. Я постоял еще секунду, вглядываясь в темный фасад кирпичного здания, а затем резко развернулся и пошел к машине.

— Ну всё, Серега. Программу-минимум мы выполнили, — я хлопнул дверцей УАЗика, заводя мотор. — База обеспечена. Медикаменты заброшены. Теперь нам надо возвращаться в гостиницу.

Астраханская ночь окончательно вступила в свои права. Город, обычно гудящий весельем и музыкой в это время, был мертв. Изредка тишину разрывали сирены неотложек, уносящих новые жертвы в переполненные инфекционные бараки. Мы ехали в молчании. Кабан хмуро курил в приоткрытое окно, я вцепился в руль, прокручивая в голове варианты развития событий.

Гостиница «Астраханская» встретила нас гробовой тишиной. Администраторша дремала за стойкой, но при виде наших красных повязок и суровых лиц мгновенно вытянулась в струну.

Мы поднялись в свой номер на третьем этаже. Я провернул ключ в замке.

В номере было темно, горел только тусклый торшер на столе. Давид, сжавшись в комок, сидел в глубоком кресле, обхватив колени руками. Услышав скрип двери, он подскочил на месте, и я увидел, что парнишка реально напуган до смерти. Южный, тепличный мальчик, сын влиятельного папы, впервые в жизни оказался в ситуации, где статус и деньги не гарантировали ровным счетом ничего.

— Гена… Сергей… Вы вернулись… А я решил к вам приехать! — он сглотнул, глядя на нас безумными глазами. — Я тут радио слушал местное. Там говорят, чтобы никто из домов не выходил… Что воду пить нельзя… Дядя звонил. Сказал, что город на военном положении. Гена, мы здесь умрем?

Его голос дрогнул и сорвался. Мальчишка был на грани истерики.

Я подошел к нему, тяжело опустил руки на его напряженные плечи и сжал так, чтобы он почувствовал физическую опору. Посмотрел ему прямо в расширенные от страха зрачки.

— Слушай меня, Давид. И запоминай на всю жизнь. Мужчина умирает только тогда, когда сдается и позволяет страху сожрать себя изнутри. Мы не сдались. Мы вооружены, у нас есть мандат, у нас есть лекарства, еда и чистая вода. Мы — опергруппа, а не жертвы. Понял меня?

Давид судорожно кивнул.

— Вот и отлично, — я отпустил его и потянулся, разминая затекшую спину. — Серега, доставай тушенку и хлеб из наших запасов. Будем ужинать. А завтра с утра мы снова выходим на тропу войны. Холера холерой, а обед по расписанию.

Первый, самый безумный день карантинной осады Астрахани подошел к концу. Но я, старый солдат, слишком хорошо знал: настоящий ад начинается не в первый день, когда люди еще верят, что всё скоро закончится.

Настоящий ад начнется завтра, когда город проснется и осознает, что оказался запертым в одной клетке с невидимой смертью. И в этой клетке выживет тот, кто умеет бить первым.

Второе утро карантинной осады началось с того, что я проснулся от удушья. Казалось, кто-то ночью накинул мне на лицо горячее, влажное полотенце, щедро пропитанное хлоркой. Кондиционеров в советских гостиницах не водилось даже в люксах, а открытое настежь окно не спасало — с улицы тянуло таким тяжелым, неподвижным зноем, что простыни прилипали к телу.

Я сел на кровати, с хрустом разминая шею. Кабан на соседней койке спал раскинув руки, напоминая выброшенного на берег кита. Давид ютился на диванчике, свернувшись калачиком. Мальчишка спал тревожно, то и дело вздрагивая и бормоча что-то во сне.

На часах было шесть утра. Пора.

— Рота, подъем! — негромко, но веско скомандовал я, хлопнув в ладоши.

Кабан подорвался мгновенно, с диким взором озираясь по сторонам, словно ожидая увидеть в номере десант вибрионов холеры. Давид тоже сел, протирая заспанные глаза.

— Утренний туалет, водные процедуры отменяются — вода из-под крана теперь наш враг, — я бросил им по бутылке минералки из наших трофейных запасов. — Умываться минералкой, зубы чистить ей же. На завтрак — тушенка с галетами. И шевелитесь, день предстоит долгий.

Холодная тушенка, выковырянная из жестяной банки складным ножом, легла в желудок тяжелым, сытным комом. Запив это дело тепловатой минералкой, я хмыкнул.

— Значит так, Давид, — я обернулся к племяннику второго секретаря. — Твоя задача на сегодня проста как мычание. Сидишь в номере. Дверь запираешь на оба оборота. Никому не открываешь, даже если будут кричать, что пожар или милиция. Мы с Серегой — единственные, кого ты впускаешь. Условный стук — два удара, потом пауза и снова два удара. Понял?

Мальчишка серьезно кивнул. Вчерашняя истерика прошла, оставив после себя бледную, но твердую решимость. Южная кровь брала свое.

— Я всё сделаю, Гена. Вы только… возвращайтесь.

Мы с Кабаном спустились вниз, кивнули насмерть перепуганной дежурной, которая за ночь обзавелась марлевой повязкой в шесть слоев, и вышли на улицу.

Астрахань изменилась. Если вчера это была суета и паника, то сегодня город накрыло гнетущее, парализующее оцепенение. Улицы были абсолютно пусты. Ни машин, ни прохожих. Только изредка с воем проносились кареты скорой помощи, да медленно, как бронированные черепахи, ползли поливалки, щедро заливая асфальт белесой хлорной жижей. Желто-коричневые лужи пузырились по обочинам. Вонь стояла такая, что слезились глаза, а в горле першило.

Мы запрыгнули в наш раскаленный УАЗик. Мотор чихнул, взревел, и мы рванули к общежитию торгашей.

Возле здания всё было по-старому. Киперная лента, двое потных, изможденных срочников с карабинами. Только теперь они стояли в респираторах-лепестках, и вид у них был еще более обреченный.

Я выскочил из машины, махнул им рукой с заветной красной повязкой и подошел к стене под знакомым окном на втором этаже. Знакомый свист с переливом.

Через пару минут створка скрипнула, и в проеме показалась всклокоченная голова Шурупа. Лицо у Витьки было серым, под глазами залегли такие мешки, что в них можно было прятать картошку.

— Витя! Докладывай обстановку! — крикнул я, запрокинув голову.

— Генка… — голос Шурупа дрожал, но в нем слышалась гордость. — Мы ночь продержались! Спать не ложились вообще. Света мне помогала. У нас еще три девчонки ночью посыпались… Рвота фонтаном, понос, синеть начали прямо на глазах.

Мое сердце привычно ёкнуло.

— Что делали⁈

— Как ты учил, командир! — Витька выпрямился. — Сразу в пасть по две таблетки тетрациклина. И раствор! Соль, сода, сахар на литр кипятка. Поили с ложечки каждую, насильно вливали! И хлоркой блевотину засыпали сплошняком.

— Результат⁈

— Ожили! — Шуруп растянул сухие губы в улыбке. — К утру порозовели, спать легли. Рвота прекратилась. Мы им сгущенку развели в кипятке для сил. Врачи скорой приезжали утром, сказали — мы их с того света вытащили. Сказали, без капельниц такое чудо редко бывает.

Я выдохнул. Мышцы, стянутые стальным обручем напряжения, слегка расслабились. Мой кустарный, военно-полевой протокол регидратации сработал.

Рядом с Витькой показалась Светочка. Волосы собраны в тугой пучок, на лице марлевая повязка, но глаза… Глаза сияли. Она помахала мне рукой, и я почувствовал, как внутри растекается тепло.

— Света! Ты как⁈ Сама пьешь таблетки⁈

— Пью, Геночка! — донесся ее приглушенный голос. — Мы держимся! Ты нас спас! Мы тут как в крепости!

— Продолжать в том же духе! Консервы перед вскрытием мыть с мылом! На улицу ни ногой! Вечером приеду! — я махнул им на прощание и пошел к машине.

Кабан, слышавший весь разговор, уважительно покачал головой.

— Ну ты даешь, Гендос. Врачей без работы оставил. Бабы на тебя теперь молиться будут.

— Рано молиться, Серега. Мы только оборону выстроили. Теперь нам надо переходить в наступление на логистическом фронте. Погнали в порт. Будем пробивать коридор для Вахтанга Шавловича.