«В полевых условиях, когда качество питьевой воды вызывает серьезные сомнения, а развести костер для кипячения нет возможности, опытные советские геологи применяли простую хитрость. На один литр подозрительной воды добавлялись пять капель обычного йода из походной аптечки. Да, вода приобретала специфический больничный привкус, зато риск подхватить тяжелую кишечную инфекцию снижался».

Маленькие хитрости

Путь от гостиницы до массивного здания обкома партии занял у нас от силы минут двадцать. Однако за это время я своими глазами увидел, как рассыпается тонкая, хрупкая пленка советской беспечности.

Астрахань, еще вчера лениво плавившаяся под южным солнцем и жевавшая сладкие арбузы, стремительно меняла лицо. Паника… она сама по себе зверь ползучий, невидимый, но заразительный похлеще любой болезни.

Около продуктового магазина на углу уже бурлила агрессивно-потная толпа. Женщины с авоськами брали прилавки штурмом, сметали макароны, крупу, спички и соль. Звенело битое стекло, кто-то истошно кричал, требуя дать больше двух банок тушенки в одни руки.

Вспоминая свою ковидную эпоху и то, как сносили гречку и туалетную бумагу, я поражался на то, что люди совсем не меняются. Что в этом времени, что в том. Лишь бы хапнуть, лишь бы выжить. Вот где проявлялось настоящее лицо человека, когда культурная маска слетала прочь.

Желтая пузатая бочка с квасом, вокруг которой обычно вилась очередь страждущих, стояла брошенной сироткой. Продавец в белом халате бесследно испарился. Наверное осознал, что торговать сейчас некипяченой жижей из общих стеклянных кружек — это верная статья за биотерроризм.

Кабан, тяжело топая рядом со мной, нервно крутил головой.

— Гендос, ты посмотри, че творится, — прогудел он, уворачиваясь от пробегающей мимо бабки с двумя неподъемными сетками картошки. — Прямо как в кино про войну. Того и гляди, витрины бить начнут.

— Начнут, Серега. Обязательно начнут, если власть не покажет зубы, — мрачно констатировал я, ускоряя шаг. — Голодный и напуганный человек забывает про Моральный кодекс строителя коммунизма за каких-то полчаса. Нам нужно успеть вооружиться бумагами до того, как этот хаос станет неуправляемым.

Здание обкома встретило нас усиленными кордонами. У дубовых дверей топтались хмурые милиционеры с автоматами Калашникова на плече. Мой внутренний полковник удовлетворенно кивнул: Георгий Шавлович всё-таки включил мозги и перевел объект на осадное положение.

Прорваться внутрь оказалось непросто. Нас попытались завернуть еще на ступенях, но я рявкнул, чтобы срочно связались с приемной второго секретаря. Спустя пять минут напряженного ожидания и сверки наших фамилий с какими-то списками, нас пропустили.

В кабинете Георгия Шавловича дым стоял столбом. Сам хозяин кабинета выглядел так, словно постарел лет на десять. Галстук валялся на диване, воротник белой рубашки был расстегнут. Перед ним, на зеленом сукне стола, высилась гора телефонов, которые звонили, не переставая, сливаясь в сверлящий мозг зуммер.

При нашем появлении он бросил трубку аппарата, вытер мокрое лицо ладонью и посмотрел на нас красными, воспаленными глазами.

— Гена… — выдохнул он. — Ты был прав. Всё, как ты говорил. Кольцо замкнули. Москва дала добро на тотальный карантин. Армия уже разворачивает блокпосты на трассах. К нам летит спецкомиссия Минздрава. У нас в инфекционке уже сотня тяжелых. И… двое человек умерло. Два трупа от холеры.

Слово «трупы» прозвучало в тишине кабинета как удар кувалды по наковальне. Кабан за моей спиной шумно сглотнул.

— Это только начало, Георгий Шавлович, — я подошел к столу, не спрашивая разрешения, налил себе из графина теплой воды и сделал глоток. — Паника в городе уже пошла. Магазины могут начать грабить. Если вы сейчас не обеспечите жесткое нормирование продуктов, завтра люди начнут мордовать друг друга за банку кильки. Но я пришел не за этим. Выручайте город, это ваша работа. А мне нужно выручать своих людей.

Второй секретарь тяжело вздохнул, доставая очередную папиросу из помятой пачки:

— Что тебе нужно?

— Мандат, — коротко ответил я. — Железобетонная бумага с железобетонной печатью. Чрезвычайные полномочия на изъятие и транспортировку продуктов питания и медикаментов в изолированные зоны. Транспорт. И красные повязки на рукава. Мы с ребятами станем вашим мобильным оперативным резервом.

Георгий Шавлович поперхнулся дымом.

— Гена, ты в своем уме⁈ Какие полномочия⁈ Ты пэтушник! Тебе восемнадцать лет! Да меня прокурор за такие мандаты самого к стенке прислонит! Да кто тебе поверит?

— А если вы не накормите изолированные общежития, где заперты сотни здоровых людей, они завтра выломают двери, разбегутся по городу и разнесут инфекцию так, что вы ее огнеметами не выжжете! — я ударил ладонями по зеленому сукну, нависая над партийным боссом. — У вас не хватает людей, милиция и так на разрыв! Больницы будут переполнены! А мы — здоровые, злые и мотивированные. Вашего племянника, Давида, я бы посоветовал вообще никуда с территории дома не выпускать. Теперь мне нужно выручить остальных. И я это сделаю, с вашей бумажкой или без нее. Но с бумажкой будет меньше сломанных челюстей и заявлений в милицию.

Я смотрел ему в глаза, не моргая. Фокус с футболом сделал свое дело: он смотрел на меня как на равного человека, который почему-то знает правила анализа лучше него.

Секунд десять в кабинете стояла звенящая тишина, прерываемая только трезвоном неснятой трубки. Затем Георгий Шавлович выругался по-грузински, придвинул к себе чистый бланк с гербом обкома и схватил перьевую ручку.

— Что писать? — прорычал он.

— «Удостоверение. Предъявитель сего, Мордов Г. С., является уполномоченным агентом Чрезвычайной противоэпидемической комиссии Обкома. Имеет право беспрепятственного прохода через санитарные кордоны и реквизиции продовольствия для нужд изоляторов. Всем органам власти оказывать максимальное содействие», — продиктовал я формулировку.

Ручка скрипела по бумаге. Секретарь шлепнул на подпись жирную, фиолетовую печать с гербом СССР. Затем выудил из ящика стола связку ключей с деревянной биркой.

— Во внутреннем дворе стоит служебный УАЗик-«головастик». Тентованный кузов. Водитель слег с температурой еще вчера, ключи у меня. Водить умеешь?

— Обижаете, — я сгреб мандат и ключи. — Спасибо, Георгий Шавлович. Вы только что сохранили жизнь парочке десятков комсомолок. И не забудьте: воду хлорировать надо так, чтобы трубы ржавели!

Мы выскочили во внутренний двор. Песочного цвета УАЗ-452Д, прозванный в народе «головастиком» за характерную кабину, сиротливо жарился на солнце. Я запрыгнул за руль, Кабан втиснулся на пассажирское сиденье, подпер коленями бардачок.

Мотор чихнул, взревел, и мы рванули с места, подняв облако пыли.

— Куда сейчас, командир? — Кабан нацепил на могучий бицепс красную повязку дружинника (которые мы тоже прихватили в обкоме).

— На центральную оптовую базу ОРСа, Серега, — я выкрутил тугой руль, выворачивая на проспект. — Обычные магазины уже вынесли. А нам нужны калории, которые не портятся в жару. Сгущенка, тушенка, сухари. И много, очень много чистой воды или минералки в бутылках.

База Отдела рабочего снабжения (ОРС) находилась на окраине города и была огорожена бетонным забором. Когда мы подлетели к железным воротам, там уже стоял мат-перемат.

Парочка мужчин грузила в кузов частной «Волги» ящики с дефицитом и консервами. Руководил процессом упитанный, лысеющий мужик в расстегнутой на волосатой груди рубашке — явно директор базы. Увидев наш приближающийся УАЗик, он засуетился, замахал руками:

— А ну, закрывай ворота! Закрывай, кому сказал! Учет у нас! Санитарный день!

— Щас я тебе устрою санитарный день, гнида тыловая, — сквозь зубы процедил я.

Я не стал тормозить. Ударил по педали газа, и наш тяжелый УАЗ, взревев мотором, бампером снес створку ворот, которую пытался закрыть тщедушный сторож. Раздался скрежет металла, сторож отскочил в кусты, а мы с эффектным заносом затормозили прямо перед багажником директорской «Волги».

Я выскочил из кабины, Кабан, хрустя костяшками, вывалился следом.

— Вы что творите, бандиты⁈ — завизжал директор базы, багровея. — Я милицию вызову! Я вас по статье за вооруженный налет пущу! Вы хоть знаете, чьи это продукты⁈

Я не стал размениваться на светские беседы. Подошел к нему вплотную, схватил за потные, сальные отвороты рубашки и с силой впечатал спиной в борт его же собственной машины.

В левую руку я сунул ему прямо под нос хрустящий бланк с фиолетовой печатью обкома.

— Читай, мародер, если буквы не забыл! — мой голос звучал не громче шепота, но в нем лязгала сталь расстрельной команды. — Чрезвычайная комиссия. В городе холера, люди дохнут, а ты, падаль, государственные фонды по своим норам крысишь? Решил дефицитом побарыжить?

Директор скосил глаза на печать. Багровый цвет его лица моментально сменился мертвенно-бледным. Нижняя губа затряслась. В семидесятом году мандат обкома был пострашнее пистолета, а уж в условиях карантина тем более.

— Т-товарищи… произошла чудовищная ошибка… — залепетал он, пытаясь отлепиться от машины. — Мы просто… эвакуируем ценности! Спасаем от мародеров!

— Спасатели хреновы, — я брезгливо оттолкнул его. — Значит так. Эвакуация отменяется. Идет реквизиция в фонд карантинных изоляторов. Кабан, бери этого Робин Гуда за шкирку и пусть показывает склад.

Серега радостно осклабился. Ещё бы, такая власть у молодого парня! Он сгреб директора за шею одной своей ручищей, как нашкодившего котенка, и ласково пробасил:

— Ну что, начальник, показывай свои закрома. А дернешься — я тебе позвоночник в трусы ссыплю. Из чисто профилактических соображений.

Двое грузчиков, что помогали директору, благоразумно испарились, растворившись в складских лабиринтах.

Мы зашли в спасительную прохладу кирпичного ангара. Глаза разбегались. В то время как на прилавках магазинов уже зияли пустоты, здесь, в святая святых ОРСа, штабелями до самого потолка лежали деревянные ящики с надписями «Говядина тушеная», коробки с бело-голубыми банками сгущенного молока, мешки с макаронами и гречкой.

— Грузим, — скомандовал я Кабану. — Подгоняй УАЗик прямо к пандусу.

Работа закипела. Мой внутренний интендант ликовал. Мы загрузили в кузов «головастика» двадцать ящиков тушенки, десять ящиков сгущенки, мешок галет, пять коробок с цейлонским чаем. И самое главное — мы нашли несколько паллет стеклянных бутылок с лечебно-столовой минеральной водой «Ессентуки». В условиях холеры, когда водопровод может стать источником смерти, чистая бутилированная минералка — это прямо как жидкое золото. Мы загрузили её всю.

Директор стоял в сторонке, потирая вспотевшую шею и с тоской глядя, как тают его левые активы.

— Накладную… накладную хоть подпишите, уполномоченный… — проныл он. — Меня же ОБХСС расстреляет за недостачу.

Я вытащил ручку, размашисто черканул на его мятом бланке: «Изъято по ордеру ЧПК. Г. Мордов.» и швырнул ему в лицо.

— Радуйся, что я тебя прямо тут к стенке не поставил за мародерство!

Мы выехали с базы тяжело груженые, рессоры УАЗика жалобно скрипели под весом продовольствия.

Обратный путь до общежития был еще более сюрреалистичным. Астрахань как будто вымирала. Жара стояла невыносимая, но улицы пустели. Люди прятались по домам, закрывали окна, словно это могло спасти от вибриона. Встречались только милицейские патрули в марлевых повязках да изредка проносились завывающие сиренами скорые.

К общежитию торговых работников мы подкатили около трех часов дня.

Картина возле здания изменилась. Территория была огорожена. У входа дежурил наряд внутренних войск — двое молодых, потных солдатиков-срочников с карабинами СКС, на лицах которых был написан плохо скрываемый животный страх.

— Стой! Карантинная зона! Проход запрещен! — крикнул один из них, когда я выскочил из кабины. Он нервно передернул затвор.

— Спокойно, боец, — я поднял руки, показывая мандат обкома и красную повязку. — Спецснабжение карантинного изолятора. Везем провиант и чистую воду по личному распоряжению второго секретаря.

Солдатик неуверенно покосился на бумагу с печатью.

— Нам приказано никого не впускать… и не выпускать… Там зараза, товарищ… начальник.

— А мы внутрь и не пойдем. Разгружаемся на крыльце. Зови старшего.

Из-за стеклянных дверей фойе показалась бледная, перепачканная физиономия Витьки Шурупа. Увидев нас, он чуть не зарыдал от счастья.

За ним маячили перепуганные девчонки в халатах. Я сразу выцепил взглядом Светочку. Она стояла чуть поодаль, бледная, с темными кругами под глазами, но живая. Завидев меня, она прижала ладошки к стеклу, губы ее что-то беззвучно зашептали.

— Кабан, давай ящики на крыльцо! — скомандовал я, откидывая борт УАЗика.

Мы начали перетаскивать тяжелые коробки с тушенкой, сгущенкой и водой, складывая их пирамидой перед запертой стеклянной дверью. Солдатики, поняв, что мы привезли еду, даже попытались помочь.

Когда всё было выгружено, я подошел к стеклу. Шуруп с той стороны прижался к нему ухом.

— Витя! — заорал я во всю глотку, чтобы было слышно через стекло. — Слушай приказ! Сейчас солдаты отойдут, вы откроете дверь и заберете продукты! Там консервы, сухари и минеральная вода!

Шуруп часто закивал.

— Воду из-под крана не пить! Вообще! Зубы чистить только минералкой или прокипячённой водой! Консервы перед вскрытием мыть с мылом! Вы теперь автономный гарнизон! Я приеду завтра, привезу медикаменты!

Я перевел взгляд на Светочку. Она подошла вплотную к стеклу. Я приложил ладонь к раскаленному стеклу с внешней стороны. Она тут же, не задумываясь, прижала свою маленькую, прохладную ладошку с той стороны, точно поверх моей. Разделенные миллиметрами мутного стекла и смертельной инфекцией.

— Всё будет хорошо, Света, — произнес я, читая по ее губам, что она тоже говорит мне что-то ласковое. — Старый солдат слов на ветер не бросает. Я вытащу вас отсюда.

— Командир! — окликнул меня Кабан, вытирая пот со лба. — Дело сделано. Куда теперь?

Я оторвал взгляд от Светочки и посмотрел на раскаленное марево астраханских улиц.

Провиант мы обеспечили. Но это была только половина дела. Холера — это болезнь грязных рук и грязной воды, но убивает она обезвоживанием.

Если кто-то из девчонок там, внутри, уже подхватил вибрион, тушенка им не поможет. Им понадобятся антибиотики. Тетрациклин. Много тетрациклина. И солевые растворы. А в больницах сейчас за них пойдет война не на жизнь, а на смерть.

— Теперь, Серега, — я запрыгнул обратно за руль УАЗика, — мы едем на черный рынок медицины. Мне нужна тяжелая фармакология, и я достану ее, даже если придется вывернуть этот город наизнанку.

Мотор зарычал, и мы снова погрузились в пекло карантинной Астрахани. Операция по спасению продолжалась, и ставки повышались с каждой минутой.

Раскаленный УАЗик, надсадно воя двигателем, мчался по опустевшим улицам Астрахани. Едкий, режущий глаза запах хлорной извести проникал даже сквозь закрытые окна кабины. Солнце клонилось к закату, но жара и не думала спадать — она просто стала более густой, липкой, как вишнёвый сироп.

— Командир, — Кабан стер пот с лица грязным рукавом и нервно покосился на меня. — А где мы эту фармакологию искать-то будем? Мы ж города не знаем от слова совсем. У кого спрашивать? У барыг местных? Так они сейчас сами по щелям забились, поди, от этой заразы.

Я хмыкнул, выворачивая тяжелый руль.

— Барыги, Серега, сейчас пытаются сбыть свой товар за тройную цену таким же перепуганным идиотам. Но нам не к ним. Мы, как официальные представители советской номенклатуры, пойдем к первоисточнику. К официальной медицине.

— Так больницы же переполнены! Там сейчас война за каждую таблетку!

— В больницы мы не сунемся, там врачам и без нас тошно, — я выжал сцепление, переключая передачу. — Мы едем в Центральную городскую аптеку. Главную. Туда, куда стекаются все фонды. Крысы, сидящие на распределении дефицита, никогда не отдают всё подчистую. У них инстинкт хомяка в крови прописан. Они всегда оставляют «бронь» для нужных людей, для блата или для черного рынка. И вот эту бронь мы сейчас будем экспроприировать.

Центральная аптека обнаружилась на одной из главных улиц, и пропустить ее было невозможно. Еще на подъезде стало ясно, что ситуация здесь балансирует на грани полноценного, кровавого бунта.