«Как охладить напиток или воду в летнюю жару, если под рукой нет спасительного холодильника „ЗиЛ“? Поможет элементарная физика. Оберните стеклянную бутылку плотной тканью или полотенцем, обильно смочите холодной водой и выставьте на сквозняк — например, на подоконник открытого окна. Вода, интенсивно испаряясь с ткани, заберет тепло, и уже через полчаса напиток станет по-настоящему прохладным. Этот простой походный фокус безотказно работает даже в раскаленных южных степях.»

Маленькие хитрости

Речной вокзал и грузовой порт Астрахани представляли собой зрелище величественное и печальное. Огромные краны застыли парализованными жирафами. У причалов величаво покачивались на волнах десятки барж и сухогрузов. Широкая, слепящая солнечными бликами Волга катила свои воды, не обращая абсолютно никакого внимания на людские беды.

Территория порта была оцеплена милицией и моряками. Нас пропустили после тщательной проверки мандата от обкома. А также крика главного, что мы можем тут находиться. Похоже, что наша суетливая деятельность закрепила за нами статус «всепроходцев».

Мы ввалились в кабинет начальника порта. На столе перед ним лежала стопка радиограмм, и вид у него был такой, словно он лично прочитал в них дату своей кончины.

— А, товарищи из чрезвычайной комиссии… — он криво усмехнулся, увидев нас. — Проходите. Ваша взяла. Москва подтвердила карантин первой категории. Навигация закрыта. Ни одно судно не имеет права покинуть акваторию или войти в нее без спецразрешения санитарного контроля.

— Я знаю, — я по-хозяйски придвинул стул и сел напротив него. — И именно поэтому я здесь. Мне нужно ваше спецразрешение.

Начальник порта удивленно вскинул брови.

— Вы с ума сошли? Никаких разрешений! Кольцо глухое!

— Включите мозг, товарищ начальник, — я подался вперед. — У вас на баржах гниют сотни тонн астраханских помидоров и арбузов, предназначенных для Москвы и крупных промышленных центров. Если вы их сгноите здесь, вас снимут за срыв продовольственной программы. А Москва останется без витаминов.

Я достал блокнот и набросал схему.

— Мы организуем буферную зону. «Слепую» перевалку. Там, выше по течению, на границе карантинного кольца. Подгоняете туда загруженные баржи. Встречные пустые буксиры забирают их без физического контакта между экипажами. Команды работают в изолированных зонах, документы передаются в герметичных паекетах. Баржи проходят жесткую санобработку из брандспойтов перед тем, как их цепляют «чистые» буксиры.

Чиновник долго смотрел на схему, покусывая дужку очков.

— Бесконтактная перевалка… Это нарушение всех уставов речного флота. Но… — он поднял на меня взгляд, в котором мелькнуло уважение. — Но это может сработать. Кто будет гарантировать безопасность в точке перевалки?

— Люди второго секретаря обкома. И милиция. От вас нужны баржи и приказ капитанам. Я прямо сейчас звоню в Москву на оптовую базу, они высылают навстречу свои буксиры с чистыми экипажами.

Мы ударили по рукам. Мой план сработал. Вахтанг Шавлович получит свои арбузы, а мы — спасительную ниточку снабжения.

Но спокойно завершить переговоры нам не дали. Дверь кабинета с грохотом распахнулась, и на пороге возник запыхавшийся капитан милиции с повязкой на лице.

— Товарищ начальник! Там… на четвертом причале! Бунт!

Мы с Кабаном подорвались первыми.

— Что случилось⁈ — рявкнул я.

— Там пассажирский теплоход «Метеор» стоит! — выпалил милиционер. — На нем больше сотни туристов из Москвы и Ленинграда. Они узнали про карантин. Смяли оцепление охраны порта, захватили трап! Требуют, чтобы капитан заводил моторы и выпускал их из города! Говорят, они чистые, и подыхать в этом чумном бараке не собираются! У них там палки, арматура… Двоим сержантам нашим уже головы поразбивали!

— Твою мать… — выдохнул начальник порта, хватаясь за сердце. — Если они прорвутся и разнесут инфекцию по Волге…

— Никто никуда не прорвется, — ледяным тоном оборвал я. — Кабан, за мной! Капитан, поднимай всех свободных людей, дубинки в зубы и бегом на четвертый причал. Только без стрельбы!

Мы выскочили на залитый солнцем бетонный пирс и побежали к четвертому причалу.

Зрелище было апокалиптическим. Белоснежный, стремительный «Метеор» мягко покачивался на волнах, а перед ним, на пирсе, бурлила, ревела обезумевшая толпа.

Это были обычные советские инженеры, учителя, служащие в отпускных рубашках с коротким рукавом и шортах. Но животный, первобытный страх смерти превратил их в стадо бабуинов. Они размахивали оторванными штакетинами, обрезками труб. Двое молодых, насмерть перепуганных милиционеров с разбитыми в кровь лицами жались к будке охраны, не решаясь достать табельное оружие.

На носу «Метеора» стоял плотный мужик лет сорока с красным лицом и орал в мегафон, отобранный у диспетчера:

— Заводи! Заводи, кому говорят! Мы не останемся здесь подыхать! Мы советские граждане, у нас билеты!

Толпа ревела, одобряя его крики. Несколько человек уже пытались отдать швартовы.

Я оценил обстановку. Времени на уговоры не было. Если они отдадут концы, и капитан поддастся панике — мы получим блуждающую биобомбу на реке.

Я не стал тормозить. Сорвался на бег, Кабан, тяжело топая, рванул за мной.

Мы врезались в толпу с тыла. Я не бил, я просто использовал массу и скорость, расталкивая людей плечами, ввинчиваясь в эту потную, орущую массу, как бур. Кабан работал как ледокол, раскидывая мужиков своими ручищами.

— Расступись! Чрезвычайная комиссия! — рычал я, пробиваясь к трапу.

Нас заметили. Мужик с мегафоном на носу ткнул в нас пальцем и заорал:

— Вот они! Держи их! Это они нас заперли! Бей их, мужики!

На меня бросился какой-то отпускник в панамке, размахивая увесистой палкой. Я ушел с линии атаки мягким уклоном, перехватил его запястье и, не ломая костей, жестко выкрутил руку за спину, а после толкнул его в толпу. Кабан тем временем просто сгреб двоих нападавших за шивороты и столкнул их лбами с гулким стуком.

Я взлетел по металлическому трапу на палубу «Метеора». Мужик с мегафоном попытался ударить меня рацией, но я отбил удар предплечьем, шагнул вперед и нанес короткий, точный удар основанием ладони ему в солнечное сплетение. Воздух со свистом покинул его легкие, он выронил мегафон и осел на палубу, ловя ртом воздух.

Я подхватил мегафон. Щелкнул тумблером. Развернулся к беснующейся толпе на пирсе.

— А НУ, ЗАТКНУЛИСЬ ВСЕ!!! — мой голос, усиленный динамиком, ударил по ушам с децибелами взлетающего реактивного самолета.

Толпа вздрогнула и на секунду затихла. Я воспользовался этой паузой, вколачивая слова, как гвозди.

— Вы куда собрались, смертники⁈ Домой? К женам? К детям⁈ А вы знаете, что инкубационный период холеры — до пяти дней⁈ Вы думаете, что вы чистые⁈

Я обвел их тяжелым, испепеляющим взглядом.

— Половина из вас вчера ели продукты на местном рынке и пили воду из автоматов! Вы уже можете нести в себе вибрион! Вы хотите привезти эту смерть своим семьям⁈ Вы хотите, чтобы ваши дети блевали кровью и синели от обезвоживания у вас на руках⁈

Люди замерли. Слова о детях и семьях пробили пелену паники. В глазах женщин появился ужас осознания.

— Город закрыт! Река перекрыта военными катерами! — я блефовал, но блефовал уверенно. — Любое судно, покинувшее порт без разрешения, будет расстреляно из крупнокалиберных пулеметов без предупреждения! Это приказ министра обороны!

Мужики с палками начали неуверенно опускать руки.

— Тот, кто останется здесь, в карантине, получит медицинскую помощь, чистую воду и антибиотики! — я смягчил тон, переходя от угрозы к конструктиву. — Тот, кто попытается бежать, сдохнет либо от пули, либо от холеры в камышах, где вам никто не подаст даже кружки воды! Выбирайте!

В этот момент на пирс с воем сирен влетели три милицейских «УАЗа». Из них горохом посыпались милиционеры с дубинками наперевес. Но бить никого не пришлось.

Толпа сдулась. Адреналиновый угар прошел, оставив после себя только липкий страх и понимание своей беспомощности перед лицом государства и эпидемии. Люди начали бросать палки на бетон и молча, понуро расходиться, садясь прямо на пирс или возвращаясь в каюты теплохода.

Я вытер холодный пот со лба. Опустил мегафон. Кабан подошел ко мне, тяжело дыша. Рубашка на нем была порвана, на скуле наливался синяк, но в глазах горел азарт.

— Красиво ты их уделал, командир, — пробасил он. — Без единого выстрела. Прямо как психотерапевт.

— Инстинкт самосохранения, — я устало прислонился к горячему металлу надстройки. — Главное — мы удержали периметр.

Я посмотрел на широкую, сверкающую под солнцем Волгу. Операция «Южный транзит» была спасена. Буферная зона заработает.

Но расслабляться было рано. Впереди нас ждала долгая, изматывающая осада. И в этой осаде нам предстояло не просто выжить, но и остаться людьми.

* * *

После подавления бунта на «Метеоре» наша репутация в глазах местного руководства взлетела до небес. Если раньше на нас смотрели как на странных столичных выскочек с нарисованным мандатом, то теперь начальник порта и милицейское начальство здоровались со мной за руку и внимательно слушали каждое слово.

Бесконтактная перевалка грузов на Волге заработала со скрипом, с матом, но заработала. Баржи с фруктами и овощами пошли на север, спасая план ОРСа, снабжение столицы и, что немаловажно, кресло нашего дорогого Вахтанга Шавловича.

Мы с Кабаном вернулись в гостиницу вымотанные до предела. Жара, адреналин и постоянное напряжение высасывали силы похлеще любой физической работы. Давид сидел в номере, как мышка под веником. Услышав мой условный стук, он мгновенно отпер дверь. Пацан держался молодцом. Я поручил ему вести журнал учета наших запасов провизии и медикаментов — занятие нудное, но отлично отвлекающее неокрепшую психику от гнетущих мыслей о холере.

Следующие две с половиной недели слились для меня в один бесконечный, липкий от пота и насквозь пропахший хлорной известью «день сурка».

Астрахань превратилась в осажденную крепость. Город жил по законам военного времени. Наш песочный УАЗ-«головастик» с красным крестом на лобовом стекле и спецпропуском обкома стал чем-то вроде летучего голландца спасения.

Мы мотались от складов к полевым госпиталям, развозили тетрациклин, физраствор и воду. Кабан за рулем матерился сквозь марлевую повязку, объезжая кордоны, а я на пассажирском сиденье с блокнотом в руках координировал логистику.

Шуруп, оставленный мною в женском общежитии в качестве коменданта гарнизона, превзошел сам себя. Этот тощий, вечно испачканный мазутом пэтушник превратился в абсолютного диктатора и спасителя двадцати девчонок. Он лично кипятил ведра воды, по часам выдавал мой самодельный солевой раствор, заставлял девчонок мыть полы с хлоркой до рези в глазах и не пускал никого за порог.

Те две заболевшие девчонки, Люба и Галя, которых увезли в первый день, выжили — именно благодаря тому, что Витька успел влить в них ударную дозу антибиотиков и напоить правильным раствором. А в самом общежитии больше не заболел никто. Моя Светочка держалась стойко, помогая Витьке, и каждый раз, когда я подгонял УАЗик к окнам, чтобы передать очередную партию консервов в ведре на веревке, ее сияющие глаза говорили мне больше, чем любые слова.

Но осада не обходится без мародеров. Всякая гниль всегда всплывает на поверхность, когда система дает трещину.

Это случилось на десятый день карантина. Ближе к полуночи мы с Серегой везли пару коробок дефицитного импортного левомицетина и глюкозы со складов аптекоуправления в отдаленный изолятор, развернутый в здании школы.

Дорога пролегала через частный сектор — темные, узкие улочки, заросшие пыльной акацией. Фонари здесь не горели. УАЗик натужно ревел на ухабах.

Внезапно в свете фар возникла преграда — поперек дороги были свалены два мусорных бака и какие-то доски.

— Тормози, — коротко бросил я.

Кабан ударил по тормозам. Машина замерла, освещая баррикаду.

— Засада, командир? — Серега инстинктивно потянулся под сиденье, нащупывая свою верную монтировку.

— Она самая. Сиди, я сам поговорю.

Я приоткрыл дверцу и высунулся наружу.

Из темноты кустов неспешно, вразвалочку вышли трое. Местная шпана, решившая поиграть в гангстеров на фоне общей беды. У одного в руке блеснуло лезвие ножа, другой поигрывал обрезком ржавой арматуры. Третий, явно вожак, щуплый и дерзкий, подошел ближе к капоту.

— Вечер в хату, начальнички, — осклабился он, щурясь от фар. — Слыхали мы, вы таблеточками волшебными заведуете. А у нас тут район болеет, лечиться надо. Так что выгружайте коробочки. А то, не ровен час, машина загорится, и сами вы в этой канаве от холеры загнетесь.

Я мысленно вздохнул. Идиоты. Они думали, что остановили обычного запуганного водителя и мелкого клерка из горисполкома.

Что же, идиотов лечат, а умных о забор калечат. Я медленно вышел из кабины. Захлопнул дверцу.

— Таблетки, говоришь, нужны? — мой голос звучал спокойно, почти ласково. — Тебе, родной, таблетки уже не помогут. Тебе гипс нужен.

Я шагнул к нему с такой скоростью, что он даже не успел моргнуть. Моя левая рука жестко перехватила запястье, а правая нанесла короткий, дробящий удар в основание шеи, точно по ключице. По этой косточке может и детсадовец ударить, чтобы её сломать. Достаточно лишь выбрать место удара.

Хруст кости в ночной тишине прозвучал как выстрел. Вожак рухнул на колени, издав сдавленный визг.

Двое его подельников замерли, ошарашенные внезапной и жестокой контратакой. В этот момент из другой двери УАЗика, как медведь из берлоги, вывалился Кабан. Он даже не стал пускать в ход монтировку. Просто сгреб того, что был с арматурой, за шкирку и с размаху впечатал его лбом в капот «головастика». Звякнуло железо, парень сполз по крылу в пыль, пуская слюни.

Третий, с ножом, понял, что расклад сил катастрофически не в их пользу. Он бросил свое «перо» в кусты и, сверкая пятками, растворился в темноте частного сектора, побив, наверное, олимпийский рекорд по спринту.

Я наклонился к вожаку, который скулил, придерживая левую руку правой.

— Слушай сюда, падаль. Если я еще раз увижу твою рожу или твоих шакалов возле машин с красным крестом — я вас лично в инфекционном бараке запру. И воды не дам. Усвоил?

Он судорожно закивал, пуская сопли.

— Кабан, убирай баки, поехали. Нас в изоляторе ждут, — я отряхнул руки и сел в кабину.

К концу второй недели августа изматывающая жара начала постепенно спадать. А вместе с ней пошел на спад и график заболеваемости. Жесткие карантинные меры, тонны хлорки и своевременная антибиотикотерапия сделали свое дело. Эпидемия уперлась в бетонную стену советского здравоохранения и начала задыхаться.

В середине июля Георгий Шавлович вызвал меня в обком. Он выглядел изрядно похудевшим, седины на висках прибавилось, но в глазах горел свет победы.

— Всё, Гена, — он устало, но счастливо улыбнулся и крепко пожал мне руку. — Мы сломали хребет этой заразе. С завтрашнего дня начинаем поэтапное снятие карантина. Открываем вокзалы. Разрешен выезд, при условии прохождения санобработки.

Он достал из ящика стола бархатную коробочку и протянул мне.

— Это тебе. От меня лично. И от всего города. Без твоего… чутья, мы бы тут половину области похоронили.

В коробочке лежали превосходные командирские часы «Восток» в водонепроницаемом корпусе. Отличный, мужской подарок.

— Спасибо, Георгий Шавлович, — я принял подарок с достоинством. — Приятно, ничего не скажу. Однако, разве бы я один справился…

— И бойцам твоим тоже награда! Каждому грамота и вот, — он вытащил ещё две коробочки. — Пусть помнят про Астрахань!

— Мы думаем завтра уехать, — сказал я.

— Ну что же, если будет нужна работа, то всегда ждём сюда! Местечко таким толковым ребятам всегда найдётся. Кстати, пока я здесь, то место будет железобетонно, но… — он лукаво улыбнулся. — Меня ведь отсюда хотят забрать. В Москве оказались впечатлены нашей работой и моим мудрым руководством. Вот, через пару-тройку недель хотят предложить новое место.

— Да? Искренне поздравляю! И рад за то, что вы решили рискнуть и довериться малознакомому парню, — улыбнулся я в ответ.

Георгий Шавлович обнял меня на прощание.

Утро отъезда было наполнено суетой и радостью. Мы подъехали к общежитию.

Солдаты уже сняли оцепление. двери распахнулись, и на крыльцо высыпала толпа бледных, исхудавших, но счастливых девчонок. Шуруп, которого они чуть ли не на руках вынесли, сиял, как начищенный медный таз. За эти две недели он стал для них настоящим кумиром.

Светочка, увидев меня, сорвалась с места. Она бежала ко мне, не обращая внимания ни на кого. Я поймал ее в объятия, прижимая к себе ее тонкое, пахнущее земляничным мылом тело. Она уткнулась мне в шею и заплакала.

— Геночка… Ты обещал… Ты нас спас…

— Я же говорил, что солдат слов на ветер не бросает, — я поцеловал ее в макушку. — Всё закончилось, родная. Мы едем домой.

* * *

Москва встретила нас долгожданной, ласковой прохладой и мелким грибным дождиком. Казанский вокзал гудел своей привычной, суетливой жизнью, которая после мертвых улиц карантинной Астрахани казалась настоящим праздником.

Прямо у перрона нас поджидал Вахтанг Шавлович собственной персоной. Завидев нашу пеструю, похудевшую, но непобежденную компанию, он с криком «Вай, мои герои!» бросился к нам, раскинув руки. Он тискал в объятиях Давида, который за этот месяц заметно возмужал, избавился от подростковой пухлости и приобрел жесткий, уверенный взгляд человека, победившего свой страх.

— Гэна-джан! Брат! — Вахтанг стиснул меня так, что хрустнули ребра. — Георгий мине всё по телефону рассказал! Всё! Как вы город сапасали, как арбузы через кордоны провели! Ты не человек, ты же лэгэнда! Я перед тобой в долгу до конца своих дней! Машину хочишь? «Жигули» тебе сделаю! Вне очереди!

Я со смехом отстранился.

— Спасибо, Вахтанг Шавлович, но на машину пока не накопил. А вот от хорошего застолья в честь благополучного возвращения мы не откажемся.

— Да? Будет тебе застолье! А то вон какие похудевшие приехали, как будто сами холерой болели, да! Давидик, а вытянулся как, э! Идёмте же в машину! Идёмте!