Утро начинается не с удовольствия, а жаль… А организм отчего-то на него активно рассчитывает.

Это минус.

Но я выспался.

И это плюс.

А ещё в голове пусто и нет никаких идей, где я и что я.

Вот эта пустота и приводит меня в чувство. Подрываюсь с дивана, откидывая плед в сторону. Чуть не падаю, зацепившись за джинсы с трусами, прыгаю на одной ноге, осматриваюсь: комната мне незнакома, диван не вызывает никаких ассоциаций. Спал я один, значит, приземлился не у очередной дамы. Роюсь в воспоминаниях. Бара вчера не было, Любушка была и больница, чижики и монетка.

— Вот чёрт! — Провожу по волосам рукой, пытаясь скинуть с себя остатки сна.

Любушка была. И была хороша, горяча. Скоренько разрядила меня, я даже патроны не успел из кармана достать… Надо в душ.

Подбираю с пола футболку, гремлю пряжкой ремня, натягивая трусы с джинсами. Надо искать уборную. Оглядываюсь в поисках выхода. В сердцах бросаю сам себе мамины слова:

— Надо меньше работать.

— Надо меньше пить! — скрипучим голосом отвечает мне пустота.

— Да твою ж мать! — срывается с языка.

Но опасности я не чувствую. Знак рода молчит и даже на градус не потеплел. И что за…

— Ты за языком-то следи! Любовь Николаевна не любит сквернословов.

Голос доносится со стороны окна, плотно зашторенного занавеской. В два шага подскакиваю к окну и отдёргиваю ткань. На подоконнике стоит аквариум с призрачной рыбой. Полупрозрачная, страшная, с огромной выпирающей челюстью и вращающимися глазищами.

Фу, кто такое дома держать согласится?!

— Ты что такое?

— Владимир Владимирович Пираньин! — рыба хищно щёлкает зубами и сверкает то левым, то правым глазом.

— Анатолий Климович Котёночкин! — в тон призраку представляюсь полным именем.

В голове толпятся мысли, оттаптывая друг другу ноги и хвосты. Люба и разговоры о порче, Люба и защитное поле в моей квартире, Люба на мотоцикле и в больнице с монеткой в руках. Как она нашла монетку? Как увидела искажённое влияние монеты и порчу?

А призрак тем временем продолжает скрипеть:

— Сочувствую, Видящий. С такой фамилией жить совсем досадно. Ты послушай старшего товарища: после свадьбы бери Любкину фамилию. Будешь Орловым. Гордо звучит!

— Какой свадьбы? — из всех фраз рыбины почему-то именно эта находит отклик в голове.

— А ты как думал? Провёл ночь с приличной девушкой, придётся жениться!

Я отупело оглядываюсь на диван. Там нет ни одной приличной девушки, неприличной тоже нет. Но ночью Любушка точно была, оргазмично на мне отплясывала.

Мне нужно в ванную, а то утренняя радость что-то на мозг давит, никак не получается мыслить адекватно.

— Туалет где?

Рыба округляет глаз, хотя, казалось бы, куда ещё, и сипит:

— Рядом с ванной. Санузел раздельный. У нас квартира улучшенной планировки. И ипотека уже выплачена.

— Учту. А ты вообще кто?

— Фамильяр я.

— Угу. Ведьмин хранитель, значит.

И это многое объясняет. И вообще… Что вообще, я не успел додумать, рыба перебивает:

— Ну, значится, так. А ты чё-то странный, мужик. Видящий или нет? Дефектный, что ли? Эй, куда пошёл? А?!

Но мне уже не до призрака.

После душа, который я принял без спроса, иду на поиски хозяйки. В голове реально прояснилось: Люба — ведьма, а это значит, что с ней не будет проблем. Она своя, она в теме Города.

Мама, конечно, будет недовольна.

И отец не одобрит. У него с городскими ведьмами старый конфликт. Они его в молодости пытались женить на одной из своих, а он их послал. Ну, и померла ведьма. Отец, конечно, божится, что он ни при чём, но ведьмы винят во всём его.

Любушка нашлась в спальне — крохотной комнатке, в которую влезли кровать, шкаф и небольшая тумбочка с набросанными на ней тюбиками и колечками. Кружевной халатик лужицей растёкся на полу, а сама хозяйка спит, свернувшись клубочком под одеялом. Тонкая ступня торчит из-под края. Волосы волной лежат на подушке. Голое плечо с ажурной бретелькой так и манит.

И если в спальню я входил с желанием поговорить, то сейчас думаю, что разговор можно и отложить, когда такая красота лежит без дела.

Сразу припоминаются вечерние Любушкины поцелуи и многообещающие взгляды.

Провожу ладонью по гладкой коже плеча. Люба тёплая, но какая-то немягкая, наверное, потому что одна спит.

И я собираюсь это исправить.

Она дёргает плечом, пытаясь скинуть мою ладонь, и распахивает глаза.

Не даю Любе прийти в себя, растягиваюсь рядом с ней на кровати, стаскиваю одеяло и прижимаю её тесно к себе, так, чтоб и пискнуть не могла. Хотя она пытается выбраться и даже что-то бурчит.

— Т-ш-ш-ш, ведьмочка. Неужели думала меня провести?

Люба замирает, перестаёт возиться у меня под боком и молчит. А я ответа и не жду, мне и так всё ясно. Как и очевидна Любина реакция на мои поглаживания.

Рука сама собой скользит по её спине, то и дело съезжая на попу. Люба сглатывает, когда я в очередной раз оглаживаю аппетитные булки, сжимаю и легонько прихлопываю. Она дёргается и прижимается ко мне животом плотнее. Кладёт руку на грудь и несмело ведёт вниз.

Огромные серые глаза завораживают меня, словно затягивают. В них смешались сон и похоть.

Мне нравится такая игра. Типа она невинная овечка и совсем тут ни при чём, а я вообще мимо проходил и случайно завалился её пощупать.

Люба, осмелев, ныряет рукой под футболку и глубоко вздыхает. Ну точно гимназистка, впервые увидевшая голого мужика и чуть не кончившая от восторга.

Смешная и очень горячая. Попа у неё вообще огонь. Круглая, большая. Вчера мне лениво было изучать все изгибы, а сегодня прям штормит от её задницы. Руки никак не оторвать. И улыбаюсь как дурак, ей-богу. А чтоб держать игру и не сорваться, пялюсь в потолок.

Первая не выдерживает Любушка. Утыкается лицом мне в бок и ухахатывается.

Меня тоже накрывает. Чёрт его знает почему, но этот неконтролируемый смех на двоих как будто сметает все накопленные между нами обидки и мутки.

Всё ещё смеясь, Люба отлипает от моего бока и тянется к губам. Целует крепко. От неё волнами исходит жар, руки её шарят по мне, комкая футболку. Пальцы, подрагивая, расстёгивают пряжку ремня и борются с ширинкой.

— Тише ты. Сломаешь мне молнию, в чём я поеду? — я пытаюсь помочь этой торопыге.

И только застёжка побеждена, как ко мне в джинсы ныряет Любина ручка, а у меня звёзды из глаз уже сыплются.

— Ч-ч-чёрт… — закатываю глаза от прилива. От одной мысли о том, что она не строит из себя недотрогу, не бросается с обвинениями, а идёт мне навстречу, даже опережает, жар прокатывается по телу.

Она быстро стягивает с меня штаны и швыряет куда-то в сторону, туда же летят трусы и футболка. Смутно припоминаю, что вечером она тоже так же споро расправлялась с моей одеждой.

А кровать у неё с удобной мягкой спинкой, о которую я тут же опираюсь, притягивая мою Конфетку к себе.

Люба жадно растопыренной ладошкой проводит по торсу, опять гладит плечи, руки. Каждое её прикосновение как укол хлористого, горячее покалывание разливается по венам, лишая способности думать адекватно.

— А почему это ты до сих пор одета?

— Не знаю, — она пожимает плечами, от чего грудь заманчиво покачивается у меня перед лицом.

— Моё упущение, — шепчу, утыкаясь лицом в упругие мячики.

Расстегиваю крючки и по одной спускаю бретельки с плеч. Резко фиксирую Любе руки за спиной и смотрю, как медленно, сантиметр за сантиметром опускается ткань сорочки и оголяется грудь. Я зубами спускаю шёлк до талии, но Любины руки не отпускаю. Так и держу за спиной.

Она сидит передо мной на коленях с заведённым назад руками. Лохматая, раскрасневшаяся. Голая грудь дерзко торчит вперёд. И взгляд поплывший.

Кадр из журнала «Плейбой»! Хоть бери и фоткай, жаль, телефон неведомо где валяется.

Люба закидывает голову и сводит лопатки ещё сильнее, отчего грудь вздымается и так и манит, так и просит: «Толик, оближи меня. Толя-я-я, я слаще трюфелей». И я не отказываю себе в удовольствии, и Любе не отказываю.

Люба придушенно стонет. Видно, что сдерживается.

Стесняшка.

Это заводит ещё сильнее.

Ловлю её губы, тискаю грудь, мну попу.

Она перекидывает ногу через меня и устраивается сверху. Но активности не проявляет.

А вчера вроде сама неплохо справлялась, пока мне было лень.

Сегодня приходится брать всё в свои руки.