Час ночи. Мне утром на работу, ей на работу. Таня с детьми в больнице, все спят. Только шум поднимем.

— Любушка, знаешь, важные дела лучше отложить на утро. Мои родители люди необычные, для них визиты по ночам почти норма. Но вот твоя сестра вряд ли обрадуется. Охрана в больнице тоже меня уже прикопает под кусточком за моё брожение туда-сюда.

Серые глаза хлопают на меня ресницами. Люба напугана и расстроена. Сгребаю её в охапку, прижимаю к себе.

Что за бесконечная паника?

— Уладим всё, не кипишуй. Только давай отдохнём немного. Тебе завтра на работу?

— Нет, воскресенье же.

— Не уволят?

— Ну и пусть.

— А у меня завтра смена. Вернее, уже сегодня. В тонусе надо быть, а утром к Тане, хорошо?

— Да, ты прав… наверное.

Люба пробирается холодными пальцами мне под куртку и футболку. Ледяной озноб прошибает от пупка к груди. Так и заболеть недолго. Но я молчу, наслаждаясь прикосновениями моей снежной королевы. Льдинка растаяла, теперь бы не растеклась полностью.

Ночуем мы у Любы дома. Спим на одной кровати, но у меня хватает сил только обнять Любушку и не отпускать.

Утром просыпаюсь от жара её ладоней. Целую Любушку в лоб — температура.

— Может, ты дома останешься?

— Так всегда, когда перенервничаю, — отмахивается она, утыкается мне в грудь и продолжает спать.

Я на секунду прикрываю глаза. Утро вечера мудренее. А ещё громче.

Под вой очумелой призрачной рыбы мы с Любой подскакиваем, прослушав все будильники. Спать хочется зверски, но работу не отменить, не отложить. За ночь Люба передумала раскидываться работой и теперь носится как угорелая по квартире, то отхлёбывая кофе, то натягивая чулки. С расчёской в одной руке и подогретым вчерашним пирожком в другой она умудряется препираться с Пиром, сушить волосы, переодевать платье и сетовать на то, что к платью нет подходящих туфель.

Чёрт побери, как же классно быть мужиком: умылся — уже хорош, носки поменял — вообще красавчик.

Допив кофе и так и не рискнув отравиться бутером с зелёной бурдой, собираюсь на выход.

— Тебя подвезти? — спрашиваю у Любы.

— Ну нет. Увольте. Я на такси.

— Я так и думал. — Чмокаю Любу в ещё не накрашенные губы и мчусь на работу. Температура почти сошла, но Люба бледная, почти бесцветная. Ей бы отдохнуть, как и мне. Мы договорились, что она заедет после работы к сестре.

В больнице приходится поднапрячься, чтобы оформить выписку Тане с ребятами. Кардиология в недоумении и отдавать Пашу не хочет. Предлагают перевести к ним одного Пыжика на дообследование. Таня пишет расписку и ещё три часа маринуется в палате. Как я и думал, их раньше вечера не выпишут. Мне же совсем не до этого: привезли пацана, выпавшего с пятого этажа. Сломаны ноги, смещены кости таза, такое везение не у каждого счастливчика в запасе. Операция выжала последние силы, но ходить парень сможет. Полчаса успокаиваю себя после разговора с его матерью.

Приходится позвонить папе и переложить на него Таню с Чижами.

— Да, Любушка, — отвечаю на вызов поздно вечером. — Папа всё уладил? Отлично. Завтра у меня отсыпной, если соберёте быстро вещи, то помогу с чемоданами. Собираете? Не-е-е, кот мне не нужен. Даже лысый не нужен. Кактус? А его можно пить? Тогда Боре подарим.

Борис растянулся на кушетке, закинувшись лечебной дозой коньяка. Лежит, смотрит в потолок немигающим взглядом. Ксения Григорьевна с сомнением рассматривает пирог, который нам презентовала Машенька. Я заканчиваю разговор с Любушкой, надо хоть немного покемарить.

— Понять никак не могу. Вроде и нет ничего такого в пироге, а тебе давать не хочется, — бормочет тётя Ксюша.

— Мне кажется, что зазря вы к Маше придираетесь, — я втягиваю носом аромат выпечки: пирог пахнет мясом и грибами.

Есть хочется со страшной силой, обед я пропустил, ужин тоже.

— А вот и не зря. Разит от неё чем-то этаким, ворожбой амурской.

— И что? Не есть?

— Ешь. Но сначала непутёвому своему предложи. Ему хуже уже не будет.

Я оглядываюсь на дремлющего Борю.

— Совсем плох? Помочь можно? — То, что с Борей что-то неладное, видно и так, без всякой магии. А вот в чём проблема, не вижу ни я, ни тётя Ксюша. А отправить в СМАК мне как-то недосуг.

— В церковь его надо свести. И к наркологу, — бурчит недовольно Блаженная.

Она сама пыталась вытащить Борю, и у неё даже получалось до поры до времени. Борис перестал пить и хандрить. Но ненадолго. Потом опять сорвался, как будто кто-то тянул его на дно.

Но пирог отставляю в сторону, что-то не хочется мне ничего уже. Только домой бы доехать.

Утром в квартире Тани обнаруживается цыганский табор. Таня с Любой с применением физической силы и упоминанием всех матерей трамбуют шмотки в вакуумные пакеты, Чиж и Пыж с гиканьем и хохотом мучают пылесос. Повсюду на полу разложены, расставлены, раскиданы вещи, обувь, книги. В углу возвышается коробка с посудой.

— А тарелки обязательно брать? — Заглянув в короб, прикидываю, сколько же мне всего переть до вагона. Страшный котяра вертится под ногами и истошно вопит. Вот сам чёрт такого испугается.

— Пригодятся, — Таня, дёрганная и нервная, прикрикивает на меня таким же тоном, как и на мальчишек. Потом тушуется и отвечает спокойнее: — Это мой любимый сервиз. Мне его Люба подарила.

— Сервиз так сервиз. Поезд во сколько? — вздыхаю и решаюсь погладить кота. Тот шугается под диван.

Девчонки почти всё упаковали, но несмотря на это в квартире настоящий кавардак. Скорее всего из-за детей, помогающих собираться.

Люба отрывается от трамбовки коробки, подходит ко мне, обнимает и прижимается щекой к груди.

— В семь, — чмокает меня в губы и снова берётся за скотч. Лихо растягивает его и заклеивает коробку.

Предпочитаю смотаться на кухню, где нахожу омлет с ветчиной, корявый кактус на кухонном столе и голодного кота.

— Не верь ему, он ел! — Таня опять выходит из себя, прикрикивает на сына, пинает ногой рядом стоящий баул. Я отдёргиваю руку с кусочком яичницы от лысой морды. Котяра обиженно мяукает и делает адский фейс.

Красота! Ещё бы выспаться.

Поспать мне толком не дают дети, почему-то их решили выгнать ко мне в квартиру со словами: «Вы — мужики, друг друга поймёте».

От такой зашкаливающей наглости у меня задёргался невыспавшийся глаз. Но мы общий язык нашли — дети смотрели мультики, я дрых под бесконечную какофонию детской радости. Благо я умею спать хоть стоя, хоть на рок-концерте, под металл жёсткий даже лучше засыпается.

В пять вечера, распихав последние вещи и наспех поужинав, мы вызываем такси на вокзал. Я в машину не влезаю, как и все вещи, поэтому часть решили отправить потом контейнером, часть вовсе оставить.

Приезжаем, естественно, рано, маринуемся вначале в зале ожидания, потом на перроне. Пацаны радуются предстоящему путешествию, Таня хмурится и порывается всё отменить, Люба ревёт. У меня едет крыша от происходящей вакханалии.

И вот наконец объявляют, что поезд на Москву отправляется через две минуты. Я прощаюсь с Таней и пацанами, отрываю Любу от сестры и крепко держу, опасаясь, что она кинется следом бежать по шпалам.

— Ну что ты, дурочка? Не на Северный полюс же они уезжают. И навещать их сможем. И вернуться они смогут, как всё устаканится.

Люба кивает, попутно вытирая свои слёзы об мою футболку. Таня уехала к родителям, которые живут в Москве, мне пацаны всё рассказали.

— Я совсем одна осталась, — всхлипывает она мне в плечо.

— Почему одна? А я?

— Что ты? — Люба вскидывает голову и смотрит на меня с такой надеждой, что я тушуюсь.

«А что я? Действительно, что я?», — не успеваю придумать что-то удобоваримое, как Люба задевает рукой татуировку, вздрагивает и накрывает тату подушечками пальцев. Сегодня на ней кружевные перчатки с отрезанными пальцами, и я залипаю на её руках. Похоже, у каждого из нас свои фетиши.

— Пойдём, — неожиданно Люба успокаивается, перехватывает меня за ладонь и тянет в сторону бокового выхода.