1. Анатолий

Вот это угораздило, ввязаться в разборки ведьм. Но чего не сделаешь ради любимой женщины.

К главной так к главной. Смысл в словах Любы определённо есть: надо донести до Верховной информацию, что кто-то из своих же пытается навредить Любиной родне. И ещё не факт, что именно Таня с детьми была целью. Может, планировали до Любушки добраться, но не вышло.

— Скажи-ка мне вот что: есть желающие занять твоё место в Ковене? — интересуюсь у моей ведьмочки.

Люба тяжело вздыхает и отставляет кружку.

— Нет. Потому что нет у меня преемницы. Ведьмы и на моё появление уже не надеялись, а уж вторую ведьму Любви не приходится ждать в ближайшем будущем. — И говорит она это так обреченно: — На меня одна надежда.

— Что ж так безрадостно?

— Ты вот единственный у своих родителей? — И, не дожидаясь моего согласного кивка, как будто знает наверняка, продолжает: — И что, на тебя не возлагали грандиозных планов? Великий Видящий, заклинатель всея Руси? Не засовывали в СМАК? Кстати, а как ты смог откосить от обязанности служить Городу?

Голова идёт кругом от мыслей, так ещё и Любушка заваливает вопросами, перескакивая с одного на другое. Но про заклинателя интересно. И было что-то похожее в отцовских намерениях, когда он про предков своих рассказывал.

— Какая ты любопытная и непоследовательная, — меня разбирает смех, а ещё затапливает до краев щемящая нежность. — Знал бы, что ведьмы такие, давно бы начал тебя искать.

Люба фырчит, как недовольный ёжик, и прячет лицо за кружкой. Пытается выглядеть холодной и независимой, но сколько в ней страсти и тепла.

— Все остальные ведьмы старые.

— И что, все эти старые кошёлки наседают на тебя? Уму-разуму учат?

Любушка так выразительно кривится, что мне всё понятно без слов.

— Ты не ответил про СМАК.

Приходит мой черёд морду морщить.

— А что говорить-то. Это не я откосил от Города, а он меня не принял. Я к нему со всей душой, а этот хмырь гранитный…

Люба удивлённо округляет рот.

— Но ты же Видящий. И сильный!

— Там такая долгая история. И даже не столько моя, сколько родителей. Я тебя с мамой-папой познакомлю, они с удовольствием расскажут.

— С мамой? Меня познакомишь? — Испуг в голосе Любушки меня позабавил, но чай закончился, да и время уже перевалило за обед, поэтому я решительно поднимаюсь из-за столика и выдёргиваю подзависшую Любу из булочной.

— Вначале в торговый центр за курткой и новым шлемом, потом к твоей Верховной. После решим. Но мне завтра на сутки, так что проще переночевать у тебя.

Люба послушно топает за мной, крепко держит за руку и только минут через пять выдает:

— А я ей понравлюсь?

Хорошо, что я сообразительный и по её жалобной интонации понимаю, что она спрашивает про мою маму.

— Конечно, — совершенно искренне вру и от собственного вранья чихаю пару раз.

Самым сложным оказывается уговорить Любушку примерить мотоциклетный шлем. Ведьмочка отчаянно сопротивляется, кричит, что не может ездить на моём мустанге даже с защитой (звучало похабно, чуть не дал в морду ухмыляющемуся продавцу), и в конце выдаёт:

— Мы с тобой ещё не так близко знакомы, чтобы шлемы покупать!

Я притираюсь к ней вплотную, наплевав и на продавца, и на специфику магазина, хотя байкерские шмотки меня всегда заводили, и сжимаю тонкую талию, стараясь говорить негромко, но авторитетно:

— Насколько мы должны стать ближе? Где проведённая граница?

— Толик, мы в общественном месте! — Серые глаза щурятся.

Её злость схлёстывается с моей. Люба боится и меня, и близости, и мотоцикла, а я злюсь из-за её надуманных проблем и приличий.

— Выбери шлем или поедешь в этом! — тыкаю пальцем в розовое уродство с разноцветными бабочками.

— Мне не нужен шлем, я не буду ездить на твоём мотоцикле, — вздёргивает подбородок Люба. Я не выдерживаю и целую её.

Как же меня заводит, когда она спорит, как приятно пробивать этот лёд условностей. Уже через секунду она сдаётся, отвечает на поцелуй, обнимает в ответ и лезет ладонями под футболку. Кажется, я ещё никогда не встречал таких чувственных девушек, вспыхивающих как порох и теряющих самоконтроль, стоит к ним прикоснуться.

В итоге купив куртку, стальной шлем с вязью чёрных роз и плотно пообедав, мы возвращаемся к Любиному дому за мотоциклом и приезжаем к Верховной ближе к вечеру.

Всю дорогу Люба прижимается ко мне. Сорок пять минут осторожной осмысленной езды, чтобы не вспугнуть мою ведьмочку.

— Теперь я понял, откуда пошла фраза «У чёрта на куличках», — я рассматриваю избушку на курьих ножках и перехватываю покрепче Любину ладошку, которую она так и норовит забрать. Она без перчаток, пальцы холодные, тонкие, нежные.

Натуральный бабкин-ёжкин домик из сказок крысится на меня узенькими окнами, и даже свет из них льётся негостеприимный.

На резном крыльце нас встречает худущая дылда, вся в чёрном, с кучей серёжек в ушах, с неприятным, острым, как скальпель, взглядом. Улыбается она тоже не особо искренне, а уж на Любину ладошку в моей руке смотрит вообще неодобрительно.

— Добрый вечер, Анатолий Климович, — «чёрная» сканирует меня взглядом. Спасибо, что пока не препарирует. — А мы были знакомы с вашим отцом… и мамой, — ведьма произносит это таким тоном, как будто моя мама у неё из-под носа папку увела и на себе женила.

Старую историю с Ковеном и попыткой обмануть отца я знал в общих чертах. Сейчас, глядя в недобрый прищур глаз «чёрной» ведьмы, стал подозревать, что знаю я далеко не всё.

— Мы к Лидии Ивановне. Она нас ждёт, — выныривая из-за моей спины, Люба прерывает наши с ведьмой гляделки.

— Люба, ты сегодня удивительно сильна, — кивает ей «чёрная» и разворачивается спиной. Кидает через плечо почти презрительно: — Проходите.

А мы не гордые, поэтому проходим внутрь избушки.