ГЛАВА 7. Капец, приплыли. Всю ночь гребли, а лодку отвязать забыли

Клим. Октябрь

***

Наша служба и опасна, и трудна, и далее по тексту…

Подставился я по дурости, сам это понял, когда правую руку прожгло болью. Хорошо, что я и левой владею отлично. Брали мы одного отмороженного на всю голову нарика, что успел уже положить троих курьеров. Брали на квартире: очередной шалман-притон, куча сброда, кто валяется прямо на полу в отключке, кто ширяется по углам. Наши ребята врываются первыми и вяжут всех подряд, укладывают штабелями мордами в пол, отбирают ножи и отпинывают ногами шприцы.

Откуда выскочил наш клиент, я так и не понял. Только боковым зрением ухватился за силуэт какого-то старика на фоне вешалки в углу, развернулся в ту сторону и даже прицелиться не успел. Но то, что резко развернулся, меня спасло. Первая пуля черканула по лбу, вторая прошла мимо, а вот третья попала в руку. Я, уже не церемонясь, стрельнул по ногам. Нарик рухнул, тут и Ромка с Саньком подоспели, и ребята из ОМОНа. Пока то да сё, упаковали, вывели, пока до врачей скорой дошёл, почувствовал, что как-то мне нехорошо, а в машине уплыл в далёкие дали, так что очухался уже под мерный писк приборов в палате с белым потолком и стеклянными стенами.

Лежу, провожу ревизию конечностей: голова на месте, руки-ноги отзываются с трудом, но шевелятся. Во рту пересохло как после отличной попойки. Скосил с трудом глаза, упёрся взглядом в стойку с капельницей, по плечам змеятся провода, аппарат над ухом пищит сильнее и противнее.

– Добрый день, Клим Анатольевич, – полноватый мужчина среднего возраста в медицинском халате вальяжно зашёл в палату и присел на стул рядом со мной. – Ну и горазды же вы спать. Вторые сутки пошли. Анестезиолог уже было решил, что дозу неправильно рассчитал с вашим таким отличным телосложением и весом, а вы просто отдыхали, – врач улыбнулся, добренько так, что стал похож на Айболита из детской книжки, даже очки такие же круглые. Но где-то прятался подвох!

Я попытался откашляться и сиплым голосом спросил:

– А чё я тут?

– А где же вам ещё быть, как не в реанимации?! – всплеснул пухлыми руками доктор. – В морг вам рано, а в обычную палату завтра переведём.

– В морг я и сам не спешу, – продолжил я сипеть, – но в реанимации как оказался?

– Не помните? Совсем ничего не помните?

– Руку пулей поцарапало на задержании, я в скорой отрубился.

– Ох уж эти мне герои! Поцарапало. Да там ранение навылет. Кровопотеря большая. Чем вы думали, пока бегали с простреленной рукой?! Хирург с анестезиологом попотели, пока вас шили. Да и переливание крови пришлось делать. А вы говорите, царапина! – рассказывая всё это, врач то светил мне в глаза фонариком, то ощупывал раненую руку, даже тыкнул чем-то острым в бедро, отчего я натурально подскочил на койке и взвыл. – Ничего-ничего, жить будете!

Странности начались ближе к ночи вместе с отходняком от наркоза. Меня колотило от озноба так, что не помогло даже третье принесённое сердобольной медсестричкой одеяло. А потом пришли голоса. Много разных.

– О, гляньте, Ксения Григорьевна, свеженький лежит, скукожился.

– Ой, не, не наш. Полежит и перестанет.

– Может, попугать?! Всяко веселее!

– А чего это он такой фиолетовый?!

– Смотри, светится.

– Что, ангелов сегодня подвезли?!

– Да мент это, какой ангел!

– Жаль, я с ангелами ещё не выпивал.

– Или отсюдова, пьянь. Это же «видящий». Вот и светится.

– И откуда ты только всё знаешь, Аксют?

– Так я же раньше в библиотеке обитал. Потом попросился сюда, в морг. Скучно стало в библиотеке: народ не ходит, пыль одна. Крысы начитанные только носятся.

– Я бы с крысами выпил.

– Вот алкаш.

– Да тшшшш. И что этот «видящий» видит?

– А я почём знаю?

– Что почём? Что продают?

– Да вали ты, пьянь, отсюда. Дай умных людей послушать!

Голова гудела от голосов, в глазах мелькали какие-то тени и пятна. Пожаловался медсестричке, она заверила, что завтра полегчает: просто такая реакция на наркоз и кровопотерю.

Утром реально стало легче, меня перевели в палату на троих, голоса в голове затихли.

А потом приехала тётьДаша!

ТётьДаша – это моё всё. В смысле, что вся моя семья. Родители погибли в аварии, когда мне было пять лет, бабушка умерла через год. Вот опеку надо мной и оформила бездетная тётка, мамина старшая сестра.

Жила тётка в Краснодаре на выселках, как это называют местные, в частном доме. До автобуса двадцать минут пешком, до трамвая – полчаса. Хозяйство приличное: сад-огород, свиньи, куры, утки. В работниках был у неё сосед-выпивоха Тоха, но с руками мужик. Вдвоём они и жили: весной овощи на рынок возили, летом – клубнику, зелень, цветы во все сезоны, особенно к праздникам. Сдавали всё уже своим проверенным перекупщикам. По осени в рестораны продавали птицу и свинину. Крутилась тётка, одним словом.

А я помогал, чем мог. Учился неплохо, проблем не создавал, по хозяйству шпарил, за что имел долю в доходе. ТётьДаша большую часть моего заработка откладывала на будущее, за что ей спасибо. Но и на карманные деньги выдавала, не жмотилась. Жил я с ней мирно до девятого класса. А после поступил в школу милиции в Краснодаре. По окончании приехал в Питер, поступил на вышку. Вот тут отложенные ТётьДашей деньги и пригодились: и на учёбу, и на квартиру. На машину это я потом сам заработал.

***

– А вот тут у меня синенькие по-армянски, кровяночка своя, домашняя, облепиха протёртая, прошлого года, правда, в этом не уродилась, – обстоятельно перечисляла тётьДаша где-то рядом со мной.

Я открыл глаза. Организм проснулся, а вот мозг ещё пробуксовывал. Ночью озноб прошёл, а вот голоса не ушли. Они спорили, пытались втянуть меня в диалог, один, особенно противный, даже обзывался! Я и тётин голос попервой принял за глюки, но нет. Вот она сидит с краю койки и раздаривает гостинцы врачу и медсестричке. А те берут, благодарят. Хм, попробовали бы они не взять. Или не отблагодарить! ТётьДаша женщина решительная, решит любые проблемы.

– А тут у меня свининка, – она бухнула по столу трёхлитровой банкой, где были плотно-плотно уложены куски мяса и сала.

Рецепт свой тётка не раскрывала, но мясо выходило вкусное, солёное с ароматом специй. Я непроизвольно сглотнул набежавшую слюну.

– Шелковицы баночка к чаю, аджичка, лечо. Непременно с рыганом, для аромата. Синенькие, фаршированные морковчой. Я маловато что-то взяла, всего три баночки. Малинка хороша при простуде. Лычка маринованная, – тётя продолжала вынимать из сумок снедь. И как она только всё это допёрла?! – Да вы берите-берите, не стесняйтесь. Я хоть баба простая, но благодарить умею!

А господа медики уже и не стеснялись, хватали баночки и банки, рассовывали по карманам, прижимали к груди как огромную ценность. Ещё бы! В магазинах такую вкуснятину не найдёшь, я искал.

– Мне-то хоть оставила? – просипел с трудом.

– Ой, батюшки святы! – ТётьДаша обернулась ко мне и накинулась с объятиями, причитая: – Ну как же так, Климушка?! Что же это такое? Я всё побросала и бегом к тебе! А ты! Бледный, губы синие, похудел-то как.

Врач еле ко мне пробился для осмотра. Пощупал руку, посветил в глаза фонариком, медсестричка измерила температуру. Потом пришла другая, нацедила крови, потом ещё пришёл врач, осмотрел и разрешил вставать. Все из медперсонала покидали мою палату с гостиницами и при хорошем настроении. ТётьДаша умеет налаживать связи, недаром она столько лет увиливала от налогов.

Про мучившие меня голоса я промолчал, списал на побочку от лекарств. И следующую ночь спал тихо и спокойно, а на утро вместо соседа на койке увидел огромного осьминога, курящего трубку и листающего газету. Чуть не обмочился. А когда проморгался, то оказалось, что сосед перелёг на третью пустующую койку, а на соседней одеяло рулоном свернул. И привидится же такое!

Через пару дней меня навестили ребята из отдела, рассказали новости, даже Авсейков заезжал, велел хорошо лечиться и не отлынивать от процедур. А я и не отлынивал. После того, как выписали соседа, я остался один в трёхместный палате и очень усердно выполнял все процедуры с медсестричками.

К концу второй недели, когда врач стал поговаривать о выписке, ко мне заявился офигеть какой колоритный мужик.

– Дизверко Станислав Аристархович, – представился дядька со странными жёлто-карими глазами и жутким вертикальным зрачком.

– Прикольные линзы! – похвалил я, рассматривая того, что выдал корочки и рекомендации небезызвестной мне Василисе Анатольевне.

Не могу сказать, что я за время нахождения в больнице ни разу не вспоминал о ней. Нет, бывало, что накатывало желание позвонить и пожаловаться, чтобы она прибежала и приголубила. Но потом я припоминал нашу последнюю встречу, её злость и бред, что она несла, и отмахивался от этих дурных мыслей. Тем более что и телефона её у меня не было. Женским вниманием я не был обделён: и Лизка-трупорезкаа как-то забегала, и даже Ева позвонила, а про медсестёр вообще молчу. Но… Мысли о длинноногой блондинке проскальзывали, да.

Вот и сейчас я смотрел на мужика и прикидывал:

1. Что ему от меня нужно?

2. Спросить у него про Василису или нет?

А мужик со страшными глазами тем временем уверенно уселся на стул и принялся меня молча рассматривать-сканировать. Потом кивнул каким-то своим мыслям и заявил:

– Я руководитель одного достаточно секретного отдела, о котором вы ранее не слышали. Но имели возможность в конце августа познакомиться с моей сотрудницей Петропавловой. Она должна была ввести вас в курс дела. Но, – тут он развёл руками, при этом продолжая внимательно тыриться мне в глаза, – как-то у вас не получилось контакта. Поэтому теперь, ввиду сложившихся обстоятельств, вы переходите на службу в мой отдел сразу по окончании вашего больничного. И вникать в суть работы будете уже на месте. Я понимаю, что это принесёт вам некоторые неудобства. Прошу за это заранее прощения, но решение уже принято на высшем уровне. Приказ о вашем переводе подписан.

Я за всё время его монолога пытался отвести взгляд от чумовых глаз собеседника. В голове в районе затылка давило и жало. Терпимо, но всё же неприятно. Ощущение было такое, как будто на меня давила толща воды, как при погружении с баллоном. Только дышать легко и слушать слова легко. Они меня окутывали, вливались в уши и сами достигали мозга. Хотелось перечить и возмущаться, но с каждым словом Дизверко слабее. К концу монолога я был со всем согласен.

– Вам, кстати, Василиса Анатольевна просила передать, – эти его слова заставили меня вынырнуть из апатии согласия и проморгаться. Мужчина протягивал мне пакет с ярко-оранжевыми апельсинами, тремя киви, манго и одним огромным ананасом, хвост которого торчал наружу. – Выздоравливайте. И приходите. – С этими словами Дизверко положил на койку рядом со мной пакет с фруктами и белый прямоугольник визитки. И молча, и степенно вышел из палаты.

– Уж ты ж-ка! – голос за моей спиной раздался неожиданно, пока я переваривал визит и апельсины. – Дракон. Живой.

Я резко обернулся, на тумбочке возле окна сидел дед! Лохматый и бородатый, размером не больше кота. На койке под окном нашёлся тот самый осьминог с трубкой. Он выдохнул (ртом!!!) дым и произнёс:

– Ага. Силён. Ты, паря, иди к нему на службу, а то мозги прокипятит, станешь овощем.

Я сглотнул, закрыл глаза. Вот уже три дня мне не колят антибиотиков, не ставят капельницы, вообще никаких лекарств не дают, только повязки меняют. Вот уже три дня, как я поверил в свою нормальность. И тут на тебе.

– Что за дичь они мне кололи? – спросил вслух и открыл глаза.

В палате никого не было. И ничего. Только пакет с апельсинами-ананасами.

***

По выходу из больницы мне прописали две недели реабилитации, массажа и гимнастики.

ТётьДаша к себе так и не уехала, причитая, что не на кого меня оставить. А за хозяйством Тоха проследит, переживала и улетать не спешила.

В комитете Авсейков реально подтвердил мой перевод, подробностей мне не раскрыл или сам не знал. Ребята, оставшись без начальника, только плечами удивлённо пожимали. Ждали новое начальство и сожалели о моём переводе. Я же вроде и хотел выяснить что-то по этому поводу. Но как только вспоминал про желтоглазого мужика, меня накрывала головная боль такой силы, что и таблетки не помогали.

Так я и ходил на реабилитацию, коротал вечера с тётьДашей и дрых до полного отупения. Пока в один непрекрасный день не потащила меня тётьДаша в святая святых – в Эрмитаж.

Первый и, надо сказать, последний раз я был там ещё молодым студентом, поступившим в АМИ (примечание автора: Санкт-Петербургская академия милиции имени Н.А. Щёлокова). И так впечатлился огромными картинами мясного ряда, полотнами со всевозможными святыми и голыми телами в различных позах, что больше не рисковал туда возвращаться. Даже мумии и рыцари не скрасили того моего, самого первого впечатления.

И вот теперь по прошествии стольких лет я опять шел на казнь искусством.

Но я не ныл, я справедливо возражал:

– Я же только что из больницы!

– Тебя выписали неделю назад! – засмеялась тётя.

– Я был ранен, ну куда мне ходить по лестницам и залам?!

– Ты был ранен в руку, а не в ногу!

– Я был при смерти! – использовал свой последний аргумент.

– Ну не умер же! – в тётьДаше ни на грош сострадания не наскребёшь.

Картины, паркеты, золото, столы и стулья, мраморные кастрированные мужики, бабушки-смотрительницы на стульчиках, картины, картины, картины. Картины во всю стену, картины во весь потолок, картины, плавно перетекающие с потолка на стены…

Господи, это же сколько краски ушло на всю эту мазню!

Голоса посетителей, какой-то невнятный бубнёж в ухе – но это точно кажется от усталости и обилия экспонатов.

– ТётьДаш, можно я тут останусь?– в рыцарском зале хоть есть на что поглазеть.

– Пять минут. Я пока послушаю вон про то полотно.

Дай бог здоровьечка тому человеку, кто придумал аудиогиды. И камни в почки тому, кто поставил скамейки без спинок: ни облокотиться, ни расслабиться!

Передышка моя была кратковременной, а потом опять потянулись мраморные чаши, в которых купаться можно, вазы, тарелки, монеты, гобелены, иконы, трости, табакерки, бюро и часы, столы и столики. Господи, ты, Боже мой, сколько же здесь всего! Голоса жужжали фоново, не проникая в моё сознание. Я почти с ними смирился.

– Так, вот здесь сейчас повернём, пройдём три зала, и будет Даная. Всегда мечтала на неё посмотреть, – командовала тётьДаша нашим передвижением. Энтузиазма в ней было ещё штук на пять музеев. И это пугало!

Порылся в памяти, припомнил, что Даная – картина с голой бабой, которую когда-то облил кислотой псих. Ну что ж, тоже интересно посмотреть, что психа так смутило.

На стене висела картина под стеклом. Реально тётка, толстая. Лежит на кровати лицом к зрителям, какой-то мужик за ней подсматривает или не мужик, фиг поймёшь с расстояния, а ближе не подойти: толпа народа.

Ну так себе картина, как по мне. Зато зрителей вокруг немало. Молодой парень-экскурсовод гнусаво вещал про историю создания полотна. Шмыгал носом то ли из-за насморка, то ли от обилия чувств. ТётьДаша пристроилась к экскурсии, на халяву можно и послушать. А я сам к окну отошёл и только сейчас заметил, что в тени угла стоит… Ба! Моя старая знакомая, что мне в больничку апельсины передавала, но сама так и не заглянула.

Василиса Анатольевна Петропавлова стояла, облокотившись плечом о стену, и разговаривала по телефону через гарнитуру:

– Даная Рембрандтовна, вы меня поймите, я приму ваше заявление. Даже завизирую, у кого следует, но это же ничего не решит. У вас есть конструктивные предложения?

– Есть, милочка, есть, голубушка, – очень чётко услышал, как будто не Василиса по телефону болтала, а я. – Перерисовать моё тело! Есть же сейчас талантливые художники! Можно же сделать меня худее!

Я моргнул, вдохнул и медленно, не веря самому себе, перевёл взгляд на картину. Та толстуха, что только что неподвижно лежала на кровати, пришла в движение, уселась, отчего заколыхался весь её лишний вес, и, прикрывшись лишь слегка покрывалом, продолжила:

– Можно же сделать меня более современной, модной, худой и идущей в ногу со временем!

– Сейчас в моде бодипозитив, – возразила Василиса, не обращая на меня и на странности на картине никакого внимания. – Никто не смотрит на ваш лишний вес, и никто не упрекает, поверьте мне.

– Не поверю! – взвизгнула… эээ… картина? Я уставился на неё во все глаза, ущипнул себя за руку, но не проснулся. Поискал глазами тётьДашу, но она как ни в чём не бывало слушала сопливого экскурсовода. – Мужчины любят худышек! – тем временем не унималась женщина с картины.

– Да кто их поймёт, этих мужчин, – печально ответила Василиса.

– Молодой человек! Мужчина! Да, вы! – толстушка с картины посмотрела мне прямо в глаза, а я чуть от инфаркта не помер. Страшнее было только в палате, когда осьминог курил, но там это всё объяснялось побочкой от лекарств. А сейчас-то что?!

Даная Рембрандтовна начала допрос:

– Вот, вы любите каких женщин? Худеньких или в теле?

Василиса, переведя, наконец, на меня взгляд, хмыкнула, но не спешила разубеждать меня в безумии.

– Как этого зовут? – обратилась к ней картина.

– Клим. Клим… Иствуд, – ответила блондинка.

Вот, коза, даже фамилию мою не запомнила!

– Ооо, так вы наш? Заморский? Как приятно встретить истинного ценителя, – затараторила толстушка, переключая на меня внимание. – Так всё же вы каких женщин любите?

– Умных, – брякнул первое, что пришло в голову. А в голове было подозрительно пусто. Мысли в страхе перед дуркой разбежались по закоулкам сознания.

– Ох, на всех умных не хватит! Надо и нам, красивым, как-то личную жизнь устраивать, – сникла толстушка. – Но почему нельзя меня хотя бы одеть?

– Даная Рембрандтовна, мы уже говорили с вами и не раз на эту тему. Руководство отклонило ваше прошение.

– Тогда… тогда я развоплощусь! И картина без меня осыпется прахом и пылью! – решительно заявила тётка, снова укладываясь на лавку. Только выражение лица у неё стало злым и несчастным.

– А что? Может? – спросил я на ухо Василису, проникаясь угрозой шантажистки.

– Может, – она кивнула устало. – Но что я могу сделать?

А я что могу? Могу сдаться в дурдом сам. Вот приду и прямо с порога расскажу им про осьминога, картину и голоса, да… Могу сделать вид, что ничего странного не происходит. Тоже вполне себе вариант. А могу прижать к стенке Василису, мать её, Анатольевну и вытрясти из неё всю информацию: почему у меня глюки, что она мне подсыпала или уколола в ту нашу памятную пятницу? Или духи у неё с какой-то химией, что меня до сих пор штырит?

Ведь началось всё именно с её появления!