Давид Хворь

Давид ждал, что Карпов поймает его на улице, в туалете или раздевалке, но Стас впал в полный игнор.

Он не здоровался с ним и не отвечал в общем чате группы. На парах не просил списать и даже не подшучивал над просьбами подготовиться получше к грядущему докладу.

И это ожидание расправы давило даже сильнее, чем быстрый мордобой.

Но первым подходить к Стасу Давид не решился.

Зачем ворошить говно, если не воняет?

На практическую работу по управлению командой проекта дали неделю.

Хворь скинул Синицыной информацию по вопросу, накидал план и даже вызвался всё самостоятельно перепечатать и подготовить. Ире оставалось только прочитать, выучить к презентации и нарисовать пару схем, которые, если она очень занята, Давид тоже был готов взять на себя.

Таким образом он расплачивался за помощь Синицыной. Поняв, какой это шанс для него, Хворь даже обрадовался этому заданию. Про унизительную фотосессию он старался забыть, надеясь, что никто и никогда об этом не узнает.

Сначала Ира оживлённо обсуждала с Давидом материалы, переписывалась, настаивая, что сама составит графики, и Хворь даже подумал, что не такая уж она и неудачница.

А то, что приставала с фотографиями, — у всех свои замуты.

Вот ему лично слышался шёпот из-за заколоченных ящиков со статуями, а из фонтанов чудились выползающие щупальца. Гробы ныли и просили их освободить. Да такими гнусавыми и противными голосами, что сам бы Хворь точно не решился заглянуть внутрь.

Будем надеяться, Ира не заметила, как Давид вздрагивал иногда от этих просьб. Он, как обычно, игнорировал любые странности вокруг, стараясь ничем себя не выдать при Синицыной.

Но в понедельник Ира не явилась в институт. Перестала отвечать на сообщения и реагировать на звонки.

Весь день Хворь пытался достучаться до девушки. Мало ли, вдруг она провела чересчур бурные выходные. Но Карпов на пары пришёл и казался не сильно помятым. Он всё так же бросал на Давида злобные взгляды. И демонстративно презирал его.

Во вторник Хворь мыл руки и расчёсывался в два раза дольше обычного, из-за чего опоздал на первую пару. Он начал подозревать, что Синицына рассказала Карпову об инциденте в туалете. И именно поэтому не ходит на занятия. И как раз в это время, пока он просиживает жопу на философии, они вместе со Стасом строчат на Хворя донос в полицию. Ведь Ира так и не подписала договор о взаимном снятии обязательств. Да Хворь ещё его и не составил.

После занятий Давид даже прошёл два квартала в сторону улицы Маяковского. Но, заметив, что Карпов идёт за ним, быстро сменил направление движения, дошёл до Фонтанки и засмотрелся на бронзового Чижика-Пыжика. Ему казалось, что птичка шевелится и разговаривает.

Ну бред же.

Потом из маленького памятника «Чижику» полезло чёрное марево, раскрываясь вверх, ближе к толпе туристов уплотнилось, превратилось в огромный острый клюв и, проигнорировав гостей Питера, устремилось прямо к Давиду, нависнувшему над статуей. Хворь отпрянул, да так резко, что чуть не угодил под машину.

А вязкая пронырливая чернота обступила его и прошкварчала:

«Обречённый», — и тюкнула в голову клювом. В глазах потемнело. Паника накрыла с удвоенной силой. Если за ним следил Карпов, Давид спалился по полной программе. И от этого стало совсем мерзко. Зайн! Надо же такой мелочи, как птичка, испугаться!

Рожу попроще и не ссать.

Давид со злостью провёл по волосам, стряхивая усталость.

Пальцы нащупали что-то твёрдое.

Монета?

Откуда?

«На удачу», — проскрипело рядом, и монстр пополз обратно за парапет моста к холодной глади Фонтанки.

Давид выругался, сунул десятирублёвую монетку в карман, потому что выбрасывать на глазах у монстра посчитал опасным, сел в троллейбус и покатился домой.

Закончил за один вечер всю работу, скинул Синицыной итог, распечатал двадцать три страницы доклада и подколол в папку.

Отец застал его за бессмысленным перебиранием бумаг, Давид никак не мог решить, нужно ли подкладывать краткую памятку к работе или нет. И каким цветом лучше написать название: фиолетовым или чёрным. Чёрный — это ведь так скучно.

— Ты почему до сих пор не одет? — Моисей Львович вырос над ним внезапно. Он даже дверь вроде не открывал. И как только смог зайти в комнату настолько бесшумно? — Ты через полчаса должен быть у врача!

От этой фразы внутри у Давида всё сжалось. И как он мог забыть? Мигом собравшись, парень вылетел из квартиры и помчался на Василеостровскую. В новенький жилой квартал. Его психотерапевт принимал в частном кабинете, имел два высших образования, принадлежал к еврейской общине и, само собой, держал данные о состоянии Давида в тайне. Медицинские карты были старательно затёрты. Моисей Львович не мог допустить, чтобы за его ребёнком тянулась слава психа.

Эти ежемесячные визиты Давид ненавидел почти так же сильно, как и монстров за своей спиной. Чёрная тень боялась доктора и не выходи́ла, давая немного отдохнуть от скрежета. Зато потом нападала с удвоенным старанием.

Тогда дорога начинала расплываться перед глазами, а эскалатор завиваться змеёй вокруг запястьев.

Давид еле добрался до дома, он почти не помнил, что отвечал на вопросы, как вернулся. Почему-то это казалось совсем не таким важным, как цвет текста на титульном листе доклада.

А на следующий день его вызвал к себе Штольц, и выяснилось:

— Ирина Синицына заболела. Она просила, чтобы ей скинули конспекты, и надо отнести пару книг. Так как вы с ней... кхм, встречаетесь… Хотя это не столь важно. У вас, Давид, мне кажется, лучшие записи. — Декан внимательно разглядывал Хворя, следя за каждым нервом на лице парня. — Поэтому не затруднит ли вас навестить девушку?

Хворь почувствовал, как у него за спиной раскрываются крылья. Да она просто заболела! И не будет никаких доносов!

Пытаясь скрыть своё облегчение, Хворь даже недовольно нахмурился. Прятать счастливую улыбку у него пока получалось гораздо хуже, чем нервозность и страх.

— У неё проблемы. Пусть пока дома посидит, — добавил Штольц, подкидывая дополнительные методички в руки старосты. И Хворь опять удивился такому заботливому отношению. Вот видно, что человек работает с командой! Вытягивает всех, даже самых бесполезных!

Камилла Ринатовна тоже оказалась сердобольной. Она добавила к увесистой стопке книг сборник стихов.

Хворь очень сомневался, что Синицына станет читать такое, но…

— Я ей обещала томик Мольера. Это мой любимый писатель! Не волнуйся — это надёжное лекарство от любой болезни! — щебетала заведующая, ползая по своей тумбочке в поисках пакета. В рюкзак к Давиду все книги попросту не влезли.

Его монстр взбесился, разбередённый переживаниями Хворя, он бросался на заведующую и кусал её, кричал ещё громче обычного. При такой какофонии оставаться невозмутимым и не заорать в ответ было очень сложно.

Поблагодарив преподавателей, Хворь помчался на Маяковского. Ему не мешал ни пакет, бьющий по ногам, ни снег, летящий в лицо, ни тяжёлый взгляд, которым проводил его Карпов.

Безошибочно набрав номер квартиры на Маяковского, Давид дождался противного писка и вбежал на третий этаж.

Дверь у Синицыной была старой, из цельного массива дерева с вырезанным орнаментом цветов по периметру. Её когда-то выкрасили в красный, но краска облупилась и потрескалась, открывая более старую. Фиолетово-синию, как волосы Синицыной.

Раздался звон ключей, встречать Давида вышло чудовище, больше всего напоминающее мёртвую бабу-ягу. Оно куталось в белую шаль и шмыгало огромным носом.

На голове его красовалась серая косынка, а на руках сидел огромный рыжий кот.

Зверь блеснул на Давида зелёными прищуренными глазами.

«Он убивает её», — проскрежетал противный голос позади Хворя. Спина покрылась холодным потом, ладони вспотели.

Кот зашипел, вырвался и убежал в квартиру.

Давид сжал зубы. Нельзя оглядываться.

За спиной, почти касаясь шеи, висел его страх.