Давид Хворь

Свет. Свет. Свет.

Слишком много света.

Да ещё очки падают на пол.

Давид перекатывается, отталкивается локтями и встаёт прямо за спиной рыжеволосой женщины, даже не успевшей обернуться.

Вот и хорошо.

«Убей её!» — Бесконечная чернота затмевает лампы подвала. Здесь и места-то нет.

Даже не размахнуться, чтобы ударить ножом.

И Давид слишком медлит.

Его отвлекает клок фиолетовых волос, зажатый в ладони Камиллы Ринатовны.

— Привет, — на шею Давиду падает тонкая верёвка, которую заведующая перехватывает двумя руками и натягивает.

Удавка лезвием режет кожу и пальцы. Давид пытается сдержать её, прекрасно понимая, что это бесполезно. И от боли у него немного темнеет в глазах. Но даже расфокусированным зрением Давид знает, что это убийца из его сна. Она не надела очки и не похожа на воспоминания призрака. Но это именно она.

Рваная чернота носится вокруг Камиллы Ринатовны и истошно вопит:

«Убей!»

Пробирается в нос и в горло. Давид выплёвывает её, потому что становится трудно дышать.

Камилла Ринатовна хохочет. И смех этот страшнее скрежета призраков. Фиолетовые нити перевились с удавкой и топорщатся у неё в кулаке.

«Убей!»

Да где же тут убить, если противник сильнее и явно безумен?!

Главное, Ира жива. Её крик сливается с безумием черноты.

Их общее «Н-Е-Е-ЕТ!» заставляет принять решение. Давид опускает верёвку ребром правой ладони, резко выбрасывает руку вперёд. Он почти ничего не видит. Весь мир — размытые пятна света, но так даже проще.

Нож попадает Камилле Ринатовне в плечо.

Удавка касается кадыка и продавливает кожу. Почему такая острая-то?!

Женщина отклоняется назад и тянет за собой Давида. Верёвка сильнее затягивается вокруг шеи, вот-вот перережет пальцы, которые всё ещё сдерживают странное оружие напавшей.

Сопротивляться бесполезно, и Давид делает шаг вперёд, падая на Камиллу Ринатовну и заодно на стол за её спиной, на котором лежит привязанная Ирка.

Из кармана куртки вываливается десятирублёвая монетка, отскакивает от столешницы и невероятным образом попадает заведующей в правый глаз.

Это как? Что за траектория?

Но все вопросы потом.

Не давая себе задуматься и отступить, Давид бьёт убийцу пяткой по колену и, когда женщина сгибается пополам, добавляет контрольный в живот.

Вытягивает нож из тела Камиллы Ринатовны.

«Убей её, убей, убей!» — скандирует чернота вокруг. Это будет справедливо. Это месть. Жизнь за жизнь.

Нельзя оставлять её в живых.

Давид прекрасно знает, что это необходимое условие, чтобы избавиться от призрака.

Две секунды переводит дыхание перед решающим ударом, но бьёт локтем по сгибу шеи, так чтобы женщина отключилась.

Нож ему нужен — перерезать верёвки.

Ира относительно цела. Если не считать нескольких царапин на животе и испорченной причёски, её обкорнали почти налысо. Видимо, у заведующей какие-то пунктики на безволосых. К столу Иру привязали бельевыми верёвками, к повреждениям добавились порезы на запястьях и щиколотках.

Всё это Давид принимал отстранённо, будто происходило это не с ним.

Выдохнул и прижался лбом к заплаканной щеке Синицыной.

Ира плакала и причитала, хватала за руки, но он старался не поддаваться панике.

Со злостью перепилил жгуты. Лезвие показалось тупым и медленным. Освободил Синицыну, чмокнул в солёные искусанные губы и склонился над Камилой Ринатовной, связал её остатками верёвки.

Проверил узлы и ещё раз ударил заведующую по голове. Для надёжности.

И только после этого обнял Иру, прижался к её остриженным волосам и вдохнул запах корицы.

Да как посмела эта старая маньячка напада́ть на его девушку?! От злости Давида передёрнуло. Он ещё никогда никого так не ненавидел.

«Убей её, убей, убей! Убей её!» — всё ещё скрежетало у него в голове.

Давид зажмурился, не отпуская Синицыну, а сильнее прижимаясь к ней, пробормотал больше для себя:

— Нет, всё хорошо, всё закончилось! Её посадят, угомонись. Не стану я никого убивать.

«Убей!», — мать не успокоится, пока не получит желаемого. Призрак метался по помещению, брызгал слюной и оставлял рваные клочки своей тьмы на острых углах.

— Я знаю, знаю, но я так испугалась. Она собиралась, она хотела, ты не представляешь. Она рассказывала такие вещи, она… — Ира цеплялась за него, отвечала куда-то в район шеи и дрожала. Размазанная тушь текла по щекам, разноцветные ногти впивались в кожу.

Давид скосил взгляд на Камиллу Ринатовну, ничком валяющуюся на полу, волна лютой ненависти снова поднялась в нём. Эта тварь не заслуживает жить!!!

«Убей», — настаивал призрак, кидаясь на рыжеволосую женщину.

Голова разрывалась от скрежета, но адреналин схлынул, и важным осталась только то, что они живы.

Давид взмолился:

— Прошу, хватит! Ты пугаешь меня больше, чем она! Если ты действительно моя мать, ты не станешь больше сводить меня с ума!

Ира недоумённо посмотрела на него. Губы белее, чем простыни на кровати. Она не знала, что в подвале потемнело от наполнившей его черноты. Что тьма эта забиралась Давиду в уши, нос, горло и душила его намного сильнее верёвки.

Синицына приподнялась на носочках и поцеловала его. Дрожа всем телом и вливая в него свою веру.

— Я люблю тебя, — сказала она сквозь слёзы.

И тьма зашипела, взвилась, закружилась недовольным смерчем и начала оседать, втягиваясь внутрь Камиллы Ринатовны.

Но Давид не обращал на неё внимания. Он держал в руках самое ценное, что может быть в жизни.

Свет и краски жизни. Любовь и веру.

***

Они сидели в кухне Камиллы Ринатовны, держались за руки и слушали тиканье часов. Как ни хотелось, но сбега́ть сейчас было бы не самым умным решением.

Давид нервно поглядывал на часы. И чуть не подскочил, когда огромная копна волос выползла из коридора и застыла перед ними.

«Слышь?» — спросила со скрипом пенопласта об асфальт.

Давид обречённо кивнул. Что уж тут скрывать. Тем более он больше не боится призраков. Глянул на Ирку, та перебирала его пальцы, гладила линии на ладонях.

«Она много лет убивала. Сама об этом рассказывала. Не мне, а себе в зеркале. Хвасталась. Жалко её. У неё сложная судьба. Но это не оправдание. Я как мог её сдерживал, но бесполезно всё, сам понимаешь…»

Давид не понимал, но на всякий случай ещё раз кивнул.

«Она обычно убивала, а потом издевалась над телами. Так что ты вовремя успел, парень. Спасибо, теперь я могу отдохнуть», — волосня вздохнула и поползла по стене к воздуховоду, отвинтила решётку на коробе и скрылась.

— Что? — Ира проследила за взглядом Давида. Но ничего, конечно, не увидела.

— Кажется, мне помогают призраки, — Хворь почесал ухо. Очень хотелось закодироваться. Всем белочки приходят, а к нему приведения. Что за несправедливость!

«Я не призрак, — донеслось из вентиляции. — Я домовой».

Ещё лучше!

Полиция явилась только через семь минут и тринадцать секунд после того, как они выползли из подвала. Невероятно недовольный задержкой Давид высказал полицейскому, что тот не соблюдает нормативы работы, точно жрал перед вызовом и даже не вытер рот после гамбургера. А изо рта у него воняет луком.

— Какого хрена, парень? — мужик заломил Хворю руки за спину и чуть не забрал в участок.

Но Ира разъяснила ситуацию и в красках рассказала о том, что они бы успели только похоронить её, если бы не Давид.

Полицейский стушевался, но не сильно. Всё-таки он привык всегда опаздывать. Так безопаснее.

Когда Камиллу Ринатовну выводили из подвала, она уже пришла в себя и громко кричала.

— Нет, Анна! Уйди! Оставь меня!

— Кто такая Анна? — полицейский, допрашивающий Иру и Давида, проводил преступницу взглядом.

Хворь вздохнул и ответил правду:

— Это моя мать. Анна Хворь. Камилла Ринатовна убила её тринадцать лет назад.

— Семейное предание? — удивился мужчина, записывая информацию на бланк А4. — Откуда знаешь?

— Она сама сказала.

Давид не стал пояснять, что сказал ему это призрак. А полицейский понял как понял, хмыкнул и повёз Давида с Ирой в участок.

Допрос длился несколько часов, слившихся в серое полотно уныния и беспробудного зудения. Спасал только кофе, которым Давид упивался. Сердобольные полицейские пытались загладить вину за опоздание. Даже гамбургеры из «Бургер Кинга» притащили. Ира отказалась, а Хворь с удовольствием заглотил две штуки.

В голове было непривычно тихо и пусто.

Зудение призрака стихло. А незнакомые монстры пока опасались приближаться к Давиду. Зыркали из углов участка почти заискивающе и дружелюбно.

Сеймур Кристианович появился вместе с отцом Синицыной. Оба, как наседки, набросились на Иру и принялись выяснять подробности произошедшего.

Давид наблюдал эти переругивания со стороны, откинувшись на спинку стула и цедя горький чёрный напиток. Да, Ира росла без матери, но родственники любят её. Это видно по тому, как злобно ругается декан и как хватается за голову Михаил Дмитриевич.

Абсолютно безответственный и бесполезный отец. Зато любящий.

Отцу Давида тоже позвонили.

Всё-таки поймали маньяка. Выяснилось, что Камилла Ринатовна убила как минимум четверых.

И ещё трое под вопросом. Хотя какие уж тут вопросы.

Когда приехал Моисей Хворь и узнал о произошедшем, разрыдался у ног сына.

Это было бы даже прекрасным зрелищем, если бы Давид к тому времени не засыпа́л стоя и не смирился с тем, что иногда лучше оторваться от семьи, чем измениться самому.

Его ничуть не тронуло раскаяние отца. Да и слёзы эти были не такими уж и искренними. Скорее облегчение.

— Все обвинения с него сняты, можете забрать сына, — рапортовал полицейский, перебирая листы дневника Камиллы Ринатовны. — Даже благодарность ему выпишем. Потом, попозже.

И Моисей Львович просто засветился отцовской любовью. Наигранной и лживой. В глазах его застыл страх перед сыном. Страх его виде́ний и проклятья.

— Она убила маму, — припечатал Давид, проходя мимо отца. Моисей Львович побледнел, сжал кулаки. Казалась, ещё одно слово, и он превратится из любящего отца в злобного монстра.

Да и зайн с ним.

Давид не собирался возвращаться в квартиру Хворей.

У него уже был дом, где его действительно любили.

Ира с отцом ждали его в такси. Водитель нервничал, потому что они стояли уже двадцать минут, а Давид всё не появлялся.

— Не возражаете? — парень вдруг засмущался, затоптался на месте, не решаясь залезть к Синицыным в машину.

Выглядело это, будто он напрашивается в их семью. Вымаливает кусочек их счастья и света.

— Нисколько, — кивнул Михаил Дмитриевич с переднего сидения.

А Ирка втянула Давида внутрь, улыбнулась своей фирменной безбашенной улыбкой, от которой голову сносило напрочь, и поцеловала его.

Давид не сразу справился с эмоциями. Ему хотелось плакать, но неожиданно он понял, что улыбается.

Как же хорошо.

Видимо, это и есть счастье.