Ирина Синицына

Количество говна, прилетающего в морду Давида, увеличивалось в геометрической прогрессии.

А я-то думала, что хуже быть не может. Да и что может быть хуже призрака и отца-придурка?! Но нет. Утренний звонок Давида поднял нас на новую высоту геморроя.

Я, ещё не разобравшись в ситуации, обрадовалась, что он, наконец, прозрел-напился-определился, или что-там-у-него-ещё-могло-произойти, и признал мою исключительность, и мы сможем, наконец, встречаться как все нормальные люди.

Хотя «нормальные» явно не про Хворя.

Да, признался. Но звонил из изоляторя. Вам когда-нибудь звонили с признанием любви из тюрьмы? Сомнительное удовольствие.

Да и Давид, как обычно, был немногословен:

— Ира, прости меня, — буркнул в трубку сиплым голосом. — Верь мне. Я не делал этого.

Чего не делал? За что прости? Нет, он, конечно, сволочь исключительная, так утро испортить. Но за это я его и люблю. Гадость-человек, зато внутри добрый и романтичный.

— Она меня привела, видимо, убийца не моя мать, а кто-то, кто ещё на свободе. И надо его поймать.

Каша в голове не складывалась. Единственное, что я поняла, — Давид говорил о своём приведении.

— Если твой призрак знает, кто убийца, почему просто не скажет?

— Может, не может? — голос испуганный, нервный, быстрый.

— Может, ты просто не спрашивал?

— Я не знаю, как с ними общаться! Я даже с родителями теперь не могу поговорить. И эта тварь привела меня к трупу!

— Время! — гаркнули на той стороне, и Давид отключился.

А я осталась сидеть на кровати с сотовым в руке.

Трупу, значит.

Глянула на телик, работающий, как обычно, фоном. Там красивая журналистка вещала о предстоящем саммите в Санкт-Петербурге Пощёлкала каналы. На местном как раз была сводка новостей: две драки, несколько аварий и убийство. Оказывается, уже третье по счёту со сходным стилем.

Жертва — девушка, молодая, красивая.

Задушена.

Также сообщили, что вчера поймали виновного в этих преступлениях.

На панике я захватила с собой батю, и он даже присвистнул, когда мы подъехали на Петрозаводскую улицу. Там за неприметной обычной подъездной дверью скрывалось отделение полиции петроградского района. Ну как скрывалось? Никак не скрывалось, собственно. Блистало табличкой на всю улицу и даже решётками на окнах.

Внутри мне тоже не понравилось: тёмно-жёлтые стены, будто специально искали в магазине самый грязный оттенок этого яркого, доброго цвета. Стена с небольшим окошком, и за ним очень недовольный человек в форме.

На вопросы о Давиде полицейский отвечал отрывисто и злобно:

— Не положено. Не родственники, идите лесом.

Зря я билась в истерике и доказывала, что почти жена Давиду. Да что жена! Я его ближайшая родственница, сестра, мать и отец. Я с ним одного призрака допрашивала, куда уж быть ближе?!

Разрулить вопрос не смог даже батя. Хотя он умел найти общий язык с любым существом на свете. Но мужчина в кожаной косухе и берцах с железными пряжками, видимо, не внушал большого доверия. И менты шли на контакт неохотно.

Я искусала себе все ногти и повырывала почти все волосы, не зная, что же придумать. В конце концов заняла оборону у окошка дежурного и отказалась уходить. Если понадобится, голодать буду.

За окном барабанил дождь и спешили прохожие, им не было никакого дела ни до меня, ни до Давида, ни до девушки, которую нашли вчера ночью. Их силуэты отражалась в мокром асфальте. И казалось, что отражения эти живут своей жизнью, независимо от владельцев. Они, как и я, не читают новостей или просто игнорируют их. Что произошло не с ними — не произошло. Я считала яркие куртки. Но, как назло, люди предпочитали чёрное. Чёрных получилось триста двадцать шесть, зелёных — ноль, а красных две. Ещё было около пятидесяти серых.

От телефона тошнило, чат заполнили вопросы. Где староста? Что с ним?

Я написала, что болеет, но далее пришло «А почему не отвечает на звонки?» от любопытной Леночки, чтоб ей однажды волосы подпалили во время окрашивания!

Мою осаду прервал Моисей Львович Хворь, возникший в отделении с видом надменным и независимым. Будто не его сына обвинили в ужасном преступлении.

В строгом костюме-тройке, начищенных туфлях и с зализанной причёской. Точь-в-точь Давид. Только волосы и глаза у него были тёмные. Держу пари, и расчёска в кармане имеется.

На меня он даже не посмотрел. И вот его-то пустили на свидание с арестантом.

Минут сорок я мучилась ожиданием. Но вышел Хворь-старший один. Ещё более недовольный, чем раньше.

— Вы его оставили в тюрьме? — налетела я на Моисея Львовича, стоило ему выйти из-за решётчатой двери. Тот отмахнулся от меня, как от надоедливой продавщицы в бутике одежды.

— Не твоё это дело.

— Я волнуюсь за него!

— Ты, как никто, знаешь, на что он способен, — хмуро пробормотал отец Давида.

Я почти согласилась:

— Да, он — псих, но не убийца же!

Охранник отделения тут же подобрался и подошёл к нам. Зыркнул заинтересованно и уточнил:

— Что-что? Кто псих? Почему псих? Хворь? Тот самый? Пацан-маньяк?

— Спасибо, девка, сделала ещё лучше! — выругался Моисей Львович, отодвинул меня в сторону и вышел на улицу.

Я выскочила за ним. Ясное дело, он должен был что-нибудь сделать. Помочь Давиду, а не хмуриться и уходить!

Крикнула в спину Хворю-старшему:

— У него хоть расчёска с собой?

— Какая расчёска?! Зачем?

Ёжики-уёжики, его отец даже не знает о ноже!

Да что у них за семейка такая?!

Может, и правда лучше Давида оставить в участке? Всё-таки он реально странный.

И тут же помотала головой, отгоняя дурацкие мысли.

Это же Давид! Он никогда никому ничего плохого не сделает! Разве что матанализ не даст списать.

Абсолютно правильный человек.

Он даже зубы по расписанию чистит! Я проверяла. С семи до семи пятнадцати. И если сбивается с графика — нервничает.

Нет, он точно не станет по закоулкам на людей охотиться.

— Есть возможность выпустить его под залог? — спросила у папы.

Он как раз остановился рядом и чиркнул зажигалкой. Подумал и протянул мне сигарету. Я покраснела. Дома я обычно не курю. Но не до приличий сегодня.

Схватила и затянулась. Закашлялась.

А батя перевязал потуже хвост каштановых волос, дёрнул плечами, посмотрел на серое небо и вздохнул:

— После посещения Хворя они стали посговорчивее. Но там така-а-а-ая сумма. Будто он президент соседней страны. Отпустят с подпиской о невыезде. Вроде как отпечатков его на теле нет. Да и алиби у него на прошлые убийства.

— Но мы же соберём нужную сумму?

— Конечно, Иришка.

Папка у меня золотой просто человек.

Из любой ситуации выход найдёт и разрулит любую проблему.

Кто бы в чём его ни обвинял, но он лучший папа на свете.

***

Привезли Давида к нам на следующий день уже под вечер. В рваной одежде и избитого. Совсем-совсем. Даже сильнее, чем в прошлый раз. Он вроде как пытался оказать сопротивление.

Хворь сидел в комнате, уставившись на чашку с кофе, и не шевелился. Лишь изредка вздрагивал, когда хлопала входная дверь.

Я укутала его в одеяло и боясь спрашивать, хотя видела, что Давиду необходимо выговориться.

Утром после недолгих споров меня отправили в институт.

Хворю явно хотелось побыть в одиночестве.

На парах Камилла Ринатовна неожиданно устроила зачёт прямо на паре. Без предупреждения, я, во всяком случае, ничего о проверочной не помнила. И, как выяснилось, не только я. Потому что заведующая наставила всем поголовно колов и двоек.

Стас заговорщицки сообщил, что она поссорилась с деканом.

Причину ссоры я выяснила в тот же день. Конечно, они перегрызлись из-за Давида.

Дядя вызвал меня к себе, и ссору я застала лично. Штольц хотел отчислить старосту, нервно постукивал пальцами по столу, вещал про безопасность и благоразумие. А Камилла Ринатовна уговаривала, что вина́ старосты не доказана, и давила на презумпцию невиновности.

К сожалению, дослушать не удалось, меня спалили. Заведующая, покраснев, выскочила за чаем, а дядя недовольно зыркнул на меня и велел не торчать в дверях.

И добавил таким тоном, как будто готов был посадить Давида прямо сейчас на электрический стул:

— Не стоит, Ира, вам этого Хворя у себя держать. Я разговаривал с полицией. Характеристику я ему, конечно, дал преотличнейшую. Но они сказали, что все маньяки — прекрасные граждане на первый взгляд. Внешне просто идеальные. Ты знаешь, в чём его обвиняют?

— Знаю. И это абсолютная чушь! Давид никого и пальцем не тронул бы! Он лучший в группе! — Я присела на край стула напротив.

Дядя старался, конечно же, ради моей безопасности. Ну как старался? Просто орал:

— Лучший в параллели! Но здесь вопрос не об успеваемости. Он ОПАСЕН. Таких надо за решётку, а не на домашнее обучение!

— Зато как он нам статистику подтянул! — буркнула Камилла Ринатовна, бросив охапку конфет в вазочку. Одна перепрыгнула через край, и мне пришлось её спасать, чтобы не упала со стола. — Если он преступник, его и так посадят. Нечего парня раньше времени топить.

Засунув конфету за щёку и спрятав фантик в карман, я тоже старательно защищала друга:

— Это не Давид! Его подставили! Точно вам говорю!!! Мы найдём настоящего преступника!

Камилла Ринатовна аж отшатнулась и выбежала в коридор, а дядя ещё громче завопил:

— Никаких поисков! Это вам не квест или развлекуха! Это опасно. Сидите тихо и не мешайте. Этого маньяка вот-вот схватят. Если это не Хворь, конечно!

— Я Давиду верю. И отец не против.

— Твой отец, мягко говоря, безответственный родитель! — Штольц порылся в папках на столе. Прочитал, покачал головой. — Твой табель удручает.

— А меня всё устраивает! — я беззаботно взялась за вторую конфету, радуясь, что разговор переместился на другую тему. Помурыжить батю для дяди было особенным удовольствием.

— Ну ещё бы, если бы не память о твоей матери, ноги б твоей не было в вузе!

Я вспыхнула. Сразу в голове загорелись свечи и затянулось тоскливое хоровое пение. Как я ни старалась, эти образы сочетались у меня с матерью больше, чем все счастливые моменты.

Но я уже привыкла к этому, поэтому просто улыбнулась.

Камилла Ринатовна вернулась с горячим чайником, налила мне чаю.

Дядя недовольно скуксился, помотал пустую чашку в руках и недовольно рявкнул:

— С твоим отцом я свяжусь лично, так что можешь быть свободна!

Пришлось попрощаться и бросить вазочку с конфетами на произвол судьбы, даже не попробовав манящий напиток.

Камилла Ринатовна вышла следом за мной, приобняла за плечи:

— Пошли, выдам задания для Давида. Раз уж так получилось, пусть изучит.