Давид Хворь

Возвращаться в отчий дом с видом побитой собаки — худшее испытание для любой гордости.

Надменное лицо отца и понимающая улыбка матери. Нет, женщины, которую он считал своей матерью.

Давид стиснул зубы.

Разговор должен состояться. Хватит от него прятаться. Жаль, он не сможет после него улететь на другой конец страны.

Хворь ведь собирался опять довести отца. Только уже до той стадии, когда он начнёт говорить.

— В кабинет, — скомандовал Моисей Львович. Карие глаза строго сверкнули из-под густых бровей.

Мороз пополз по позвоночнику, и Давид чуть не сбежал обратно к Синицыной. У неё так хорошо, тепло, безопасно…

Лев выглянул из комнаты и, со страхом зыркнув на отца, спрятался обратно. Мать отвела глаза.

— Ты лишаешься личных денег, спонсирования в учёбе и летнего отдыха. Также тебе запрещено общаться с этой странной твоей птицей, — перечислял отец, расхаживая по кабинету.

— Ирой? Она-то здесь при чём?

— Я навёл справки, успеваемость у девочки ниже среднего. Она нищая, дочь пьяницы. Психолог думает, что она провоцирует у тебя приступы агрессии.

Давид выдохнул. Отец ходил к его врачу.

Он расспрашивал об Ире в вузе.

Только отец вызывает в Давиде агрессию и больше никто!

— И самое главное, Люда нашла в твоём столе эту гадость! Как она к тебе попала?! — отец взмахнул перед носом Давида пожелтевшими страницами. Старая бумага рассыпалась в сильных руках отца и белым снегом падала на ковёр.

Они рылись в его комнате, в его вещах!

Он запер дневник в секретном отделении в столе вместе с записями о призраке и сломанными иркиными очками.

Да насрать вообще на всё, что будет дальше!

— Как замешана моя мать в убийстве Таисии Никифоровой?

Отец кашлянул, будто подавился, и уставился на Давида. Но тот и не думал опускать взгляд. В душе́ бушевала тьма. Он почти ничего не видел перед собой. Только строчки со страниц:

«Я хочу её убить!»

«Я хочу Таисию Никифорову убить!»

— Твоя… биологическая мать была ненормальной. Она спрыгнула с крыши и умерла! Всё. Конец. Никак ни с чем она не связана! — выдавил из себя Моисей Львович.

— Но это произошло в один день и в одном месте!

— Да пожалуйста! Анна постоянно делала странные вещи. Прямо как ты! И она вполне могла убить человека! — психанул отец. Голос его насытился злобой и ненавистью. — Поверь, она с мозгами не дружила. Но я очень её любил! Пока она не ввязалась в убийство!

Каждое слово будто приговор для Давида и его матери.

Ненормальный.

Псих.

Убийца.

— Ты не можешь быть в этом уверен, — упрямо покачал головой Давид.

— Я уверен, что она тоже стала жертвой маньяка. Пусть этот мудак сидит и не выпендривается!

— Но я знаю, что убийца до сих пор на свободе! — сорвался на крик Давид. Сжал в кармане рукоятку расчёски.

— Не лезь! Маньяк умер вместе с твоей матерью!

— Расскажи, как всё было!

Отец размахнулся и ударил по рёбрам. Резко, точно. Но Давид не почувствовал боли. Он столько дней напролёт думал о том, чего же на самом деле боится. И понял, что точно не боится отца.

Есть на свете вещи пострашнее.

— Мойша, успокойся! — мать, обычно не влезающая в разборки между отцом и сыновьями, неожиданно влетела в кабинет и повисла на руке мужа. В домашнем халате, растрёпанная, совсем на себя не похожая. — Он же только что вернулся! Вдруг опять…

— Да пусть бьёт, мне всё равно! — Давид отдёрнул рубашку. Прислушался к себе. Внутри скрежетало неугомонное «Убей её!!!», ставшее уже почти привычным.

Чувство беспокойства и страха отступило, открывая дорогу ненависти и злости.

Отец отшатнулся, заметив потемневшие глаза сына и полное отсутствие радужек. Давид отвечал ему отрывисто, безнадёжно, отчаянно. Решив для себя, что больше не будет прятаться, он бросался прямо под гнев отца, распаляя его.

Моисей Львович от такой наглости разозлился ещё больше. Лупил ремнём, более не сдерживаясь, выплёскивал всю свою ярость и неудовольствие. Вместе с ударами из него исходили слова. Неприятные и обидные:

— Да, она целыми днями ползала по городу и разговаривала с камнями, с домами! Я чуть с ума не сошёл, когда выяснилось, что она статуям пирожки носит, ненормальная! Только бизнес наладил. А она стала бредить какой-то девкой. Преследовала её. Следила. А потом их нашли вместе. Обеих мёртвыми! И больше ничего! Хоть представляешь, сколько денег я потратил, чтобы заткнуть репортёрам рты? Выкупить информацию, газеты? Сколько пришлось потратить на ментов и врачей, чтобы даже имени твоей матери больше не упоминалось?

К концу тирады Давид валялся на полу, прикрывая лицо локтями. Он волновался за брекеты и немного за нос. Нос, кажется, нравился Ире.

Отец остановился перевести дух. И Давид прошептал хрипло, подливая масла в огонь:

— Ты посадил невинного человека в тюрьму, лишь бы не запятнать свою фамилию! Ради какой-то фирмы! — Кровь стекала из левого уголка рта на шею и придавала слюне противный кислый вкус.

— Ради твоего будущего, идиот!

— И на хрена мне такое будущее?!

— А что? Желаешь жить в психушке и кашку манную на халяву кушать? Ты нормальный! Ты должен быть нормальным! — Отец опять замахнулся.

— Я сам решу, кем должен быть! — крикнул Давид, откатываюсь в сторону. Время неожиданно стало для него тягучим, как клей.

Призрак подлетел вплотную к Давиду, прижался к нему и тонкими неощутимы струйками стал затекать внутрь. Сил сопротивляться у Давида не осталось. Он следил, как чёрная масса вползает в него, наполняет его ненавистью и болью. И встречал это существо как родное.

Потому что в нём тоже, кроме ненависти и боли, ничего не осталось.

Внутри скрежетало, что он должен бороться, должен найти и остановить убийцу. Или убить его.

Всё его существо хотело найти, наконец, все ответы, хотело этой мести.

Сила наполнила руки, подтолкнула.

Да, пусть его мать — убийца, но она мертва, а значит, дух боится чего-то ещё. Нового маньяка или кого-то третьего.

В любом случае — ответы у отца. И Давид их добьётся.

Неожиданно отец замедлился, и вся комната стала будто ближе, мягче.

Прыжком Давид встал на ноги и оттолкнул Моисея Львовича, тот ударился спиной о стеклянный шкаф с книгами. Тонкое стекло лопнуло, осыпалось, осколки зазвенели по полу.

И Давид перехватил ремень рукой, дёрнул на себя и с удивлением проследил, как отец падает на пол и, чертыхаясь, выпускает оружие воспитания из рук.

Ремень остался в кулаке Давида, уже осознавшего, что он сильнее отца. Уже замахнувшегося в ответ.

Но замершего с заведённой назад рукой.

Капельки пота стекали по спине, огибая каждый позвонок, воздух рвано выдавливался из лёгких.

И руки невольно опустились.

Зачем? У отца же нет за спиной монстра.

Смысл вбивать в него нормальность?

— Ты больше не можешь меня бить, — прошептал Давид. Навис над отцом и засыпа́л вопросами:

— Как вы её нашли? Есть ли свидетельства?

— Анну нашли у дома, она выбросилась из окна той самой мансарды, где убила жертву. Их обеих похоронили в закрытом гробу.

— Почему ты решил, что именно Анна убийца?

— У неё в руке нашли нож, которым пытали девушку. И она следила за этой… Таисией. И меня просила ещё помочь.

— Кто их нашёл?

— Я. Я всё-таки не мог оставить Анну одну. А когда увидел, что произошло… Это больно, Давид. Узнать, что человек, которого любишь, убийца и психопат. Я спрятал нож и заплатил газетчикам, чтобы даже номер дома не упоминали. Стёр Анну из семейного древа. — Отец с явным страхом смотрел на сына снизу вверх.

Давид нахмурился. Не сходилась история. Если убийца мёртв…

— Тогда кого боится призрак убитой девушки? — спросил он сам себя.

— Нет никакого призрака, Давид. Он только в твоей голове. Ты не пьёшь таблетки. И это плохо закончится. Я люблю тебя и не дам погибнуть! — Отец потрогал затылок, растёр кровь на пальцах. Костяшки у него покраснели.

И Давид надеялся, что отцу так же больно, как и ему.

«Убийца жив!» — прошептал призрак, вываливаясь из Давида. Чёрным маревом навис над Хворем-старшим и капнул слюной ему на макушку.

Мужчина застонал.

Отчаянно хотелось ударить отца, ощутить, как кулаки входят в эту жирную плоть и оставляют синяки.

Получается, родная мать Давида жива?!

А Давид ощутил слабость, да такую, что ноги подкосились.

За стенкой рыдала мачеха. Лев застыл белым истуканам у двери в кабинет.

— Где он? — спросил Давид, склоняясь над отцом. Обращался он уже не к нему, а своему персональному безумию.

И оно отвлеклось от мужчины, довольно оскалилось и ответило:

«Рядом с новой жертвой».

Над отцом синхронно с Давидом скалилась чернота. Такая же злая и истерзанная, как и сам Давид.

***

Удивительно, но промозглый ветер совсем не холодный, если щекочет синяки и ссадины на лице. Даже немного приятный.

Явившийся призрак оказался довольно общителен.

«Я покажу», — потянул он за собой Давида. И пришлось надеть куртку на саднящие руки и выйти во двор. Холодная апрельская ночь пробиралась под одежду вместе со скрежетом призрака.

Казалось, теней в подворотнях стало ещё больше. Их пасти, словно фонари, сверкали из каждого тёмного угла.

Но Давид устал бояться. Ему надо найти одного конкретного маньяка, убить его, и от него отстанут.

Эта мысль грела и обнадёживала.

А после этого он со спокойной душой может поселиться в любой больнице и пропить курс таблеток.

Потом.

Сейчас, если убийца действительно появился снова, надо спасти человека.

И как станет ловить маньяка, Давид решит тоже потом. Скорее всего, вызовет полицию. Не будет же он его резать, в самом деле. Он сжал расчёску в кармане.

Хотя отпор он дать сможет.

Возможно, только из-за призрака он смог ответить отцу, разозлился сам так же сильно, как и потустороннее.

Может, это и к лучшему.

Двор, который выбрал призрак для прогулки, ничем не отличался от других дворов Петербурга. Тёмная арка с железными воротами, сломанный домофон, скрежет решётки. Грязные, обосанные стены и мусор с какахами, всплывшие как только растаял снег. Бледные граффити, ещё не закрашенные коммунальщиками: девушка с длинной косой разноцветных волос и корова с розовыми крыльями.

Призрак пролетел в грязный подъезд и потёк по щербатым ступеням вверх. До самого последнего этажа. Остановился рядом с деревянной дверью, ведущей на чердак.

Давид кивнул и без разговоров потянул ручку на себя. Дверь со скрипом открылась.

«Скорее! Убей!» — скрежетало рядом.

Темноту чердака развеивали тонкие лучи света, проникающие через узкие окошки, словно ножи они разрезали тьму и заставляли личного призрака Давида шипеть и жаться к стенам.

Куча сломанных досок, туалетная вонь и явный запах алкоголя.

Что он здесь ищет?

Давид на всякий случай отвинтил лезвие, коснулся острого края подушечкой большого пальца. Леденящий холод успокоил, дышать стало легче. Хорошо, что успел забрать самое ценное из дома. И рёбра перестали болеть.

И увидел тёмный сгусток впереди. Услышал слабый стон.

«Ты нашёл её! Нашёл! Это она! Она! Убей! Убей! Убей её!» — Чернота метнулась к человеку, распластанному на грязном полу, нависла над ним и заскрежетала.

Давид подошёл к телу, пригляделся.

В темноте девушка выглядела бледной, странной.

— Эй, с вами всё нормально? — спросил, отгоняя навязчивую черноту, склонившуюся вместе с ним.

Скрежет оглушал, вместе со стуком сердца бил по ушам, заставлял жмуриться и протирать очки.

Давид прищурился, напрягая глаза. Присел и потормошил девушку за плечо.

И понял, что это действительно тело. Девушка в тёмном плаще смотрела вверх тусклыми невидящими глазами. И была мертвее всех мёртвых.

Рука её упала на доски. По белым ладоням сочилась кровь.

Гул стал просто невыносимым.

Давид сел рядом с девушкой на пол и схватился за голову.

Надо позвонить в скорую. Она же только что стонала. Вдруг он успеет.

«Мертва! Мертва!» — скрежетало вокруг. Казалось, призрак был недоволен. И от его злобы разрывало внутренности.

Слизь разлеталась клочками и пачкала одежду девушки.

— Отвали! — отмахнулся Давид, стараясь отпихнуть монстра.

Это летающее чмо просто издевается над ним! Хочет свести с ума и смеётся. За что оно так ненавидит Давида? Просто за то, что он сын его убийцы? И как долго собирается мстить ему? Пока Давид и сам не сдохнет?

Нож выпал из рук.

Послышался хлопок двери. Быстрые шаги.

Есть ли выход из этого замкнутого круга?

Игнорировать этот скрежет казалось лучшим выходом, но теперь Давид решил слушать призрака и напоролся на настоящие неприятности.

— Вы арестованы, — раздалось сверху. На Давида налетело тяжёлое тело, ткнуло мордой в пол и заломило руки за спину. Задыхаясь, проговорило: — Вы обвиняетесь в убийстве с отягчающими обстоятельствами.