Ирина Синицына

Да что опять не так?! Клёвый же парень, только нервы ему успокоить и расчёску отнять.

Что за обострение на почве успеха?!

Победил в конкурсе — и всё? Я ему не интересна?

Подавай новое соперничество? Новый конкурс?!

Зазнайка!

И вообще, как он мог мне отказать? На вечеринке я продинамила всех парней, потому что хочу серого патлатого зануду. Хочу-хочу-хочу. ХОЧУ! Блин, Дав, хватит упираться.

Это бесит.

Я же вижу, что у него руки трясутся от желания прикоснуться ко мне. Я чувствую его взгляд! Он прожигает насквозь. Просто плазма, не щадящая моих нервов!

Но я, конечно же, недостаточно хороша для него.

Пирсинг? Волосы?

А Леночка, значит, вполне соответствует хворевским параметрам отбора?!

А ведь даже не рассказал, как прошло его возвращение в отчий дом. Сидит бледный, злобный, расчёсывается.

Смотреть на него не могу!

Я спрятала руки в карманы, чтобы Стас, подсевший ко мне, не заметил сжатых кулаков.

— Чего такая хмурная? Слышал, твой батя новый диск выпустил!

— Только запись оплатил. Через месяц примерно выпустит, — я печально прислонилась к другу. Ушёл Серёга, только Стас остался рядом. Психанул Дав, опять только Стас меня может утешить. — Может, прогуляемся? — предложила совсем тихо.

Мне захотелось, чтобы кто-то посочувствовал мне, подставил плечо, приободрил. И Стас с готовностью лучшего друга согласился.

Замечательный парень, и почему Давид схватился за свою расчёску?

Опять ему мерещится всякая гадость?

Так хотелось подойти, успокоить его. Но решительный игнор с его стороны неимоверно бесил.

Почему я должна за ним бегать?!

Сколько можно?!

Разве он ещё не понял, насколько я прекрасная девушка? Да, не могу решить систему матричных уравнений, но не в этом же счастье.

Он мне нравится!

Чего ему ещё надо?

Стас повёл меня на набережную. Да, живёшь в Питере — будь готова гулять исключительно по набережным. В этом городе больше трёхсот мостов, тут почти любая улица — вплотную к реке.

Как назло, неожиданно повалил снег. Крупный, мягкий, красивый. Для апреля не такое уж и безумие.

Как раз под моё настроение.

Но у Невы ветер усиливался, метая снежинки прямо в лицо, размазывая их по щекам.

Неприятно.

Я облокотилась на гранит ограждения и уставилась на воду. Снежинки ложились на неё и тут же исчезали, съеденные беспокойными волнами.

Стас стоял рядом, спиной к Неве. Его больше интересовали прохожие.

— Этот виолончелист!

Это наше с ним любимое развлечение: угадывать профессию прошедшего мимо человека. Далее полагалось сказать «Спорим!», догнать жертву и выяснить род её деятельности.

Удивительно, но я почти всегда угадывала, а Стас постоянно ошибался.

Выбранный им человек нёс большую сумку-чехол, по форме действительно напоминающую виолончель, но меньше размером. Скорее альт. Но я не стала спорить. Просто кивнула.

Друг почесал затылок:

— Может, в кино? Твои любимые супергерои новые вышли!

— Не, не хочется. Спасибо, Стас, давай в следующий раз, — со вздохом ответила я, возвращаясь к волнам.

Хотелось мне только в филармонию, послушать бы вживую эту симфонию мостовых. Красивая она всё-таки.

Лицо Карпова оказалось нос к носу с моим. Ещё немного, и Стас полетел бы в воду. Он изогнулся, так чтобы посмотреть мне в глаза, и очень озабоченно поинтересовался:

— Я тебя такой давно не видел. Если из-за Хворя — я ему морду набью!

— Не стоит он этого. Поверь…

— Не смей из-за него плакать! Ты же знаешь, что я помогу в любом случае!

— Стас, мы разберёмся сами. Я просто хотела уточнить, может, со мной что-то реально не то? Почему от меня парни шарахаются?

Стас неожиданно развернул меня к себе, сказал, глядя прямо на меня жгучими голубыми глазами:

— Ты замечательная! Самая лучшая из всех. Яркая, добрая, умная.

— Так уж и умная.

— Ум не только в том, чтобы писать рефераты, доклады и решать контрольные. Иногда поступать правильно — вот настоящая мудрость. Её не у всех хватает.

Я прыснула, не сдержав смех внутри себя. Стас не умел говорить пафосные глупости. И сейчас казался немного похожим на Давида.

— Иришка, ты же знаешь, что я всегда рядом? Всегда помогу? — он потянул моё лицо вверх, будто собираясь поцеловать.

И мне бы согласиться, забыться в умелых руках старого друга.

Но я хотела другие губы и другие глаза.

А я всегда получаю что хочу.

***

Отец приехал через три дня после того, как Хворь ушёл. Радостный. Он отыграл прекрасный концерт в Самаре и даже привёз гонорар.

Но весь его планировал спустить на аренду новой студии звукозаписи. Будет ваять там очередной шедевр для потомков.

Остаток — на оплату счетов и креди́тов.

Зато батя выглядел отдохнувшим, напитавшимся фанатской силой. Это он сам так называл состояние эйфории после концерта, когда мог прийти в любое место — бар, кафе, МФЦ, пенсионный фонд, и толпа перед ним расступалась, пропуская, проблемы решались сами собой, и весь мир лежал у его ног. Такая вот особая сила «рок-стар».

Жаль, что ослабевала эта мощь слишком быстро.

— Па, как заставить парня полюбить меня?

— За тобой толпами бегают, милая. Харизма у нас в крови. Кто-то конкретный уцелел перед твоим обаянием? И как только посмел?! — Батя вольготно разлёгся в кресле и поедал конфеты, подаренные фанаткой. С коньяком, поэтому был немного веселее обычного.

— Давид, подонок, сказал, что я его не интересую как девушка! А потом ещё и заявил, что дело не во мне, а в нём! Самовлюблённый сноб!

— Так может, он гей, — флегматично закинул в рот очередную конфетку батя. Облизал измазанные шоколадом пальцы.

Я закатила глаза, вспомнила реакцию Хворя на поцелуй:

— Он совершенно точно гандон конченный. Но не гей, у него на меня встал, да он опустил.

— Тогда точно — гей.

Папа передал мне шоколадку. А когда я отрицательно покачала головой, достал пачку ванильного зефира. Это он купил специально для меня. Знает мою страсть.

Обожаю своего батю!

— А даже если и гей, па, он мне нравится.

— Ну значит, он будет твоим. Чуток подожди. Ты у меня офигеть какая красивая и самая лучшая! — Папа обнял меня, прижал тепло-тепло и поцеловал в макушку. Я расплылась в улыбке.

О да! Я самая офигенная! Да, дедовский клёвый сленг. Обожаю, когда батя корчит из себя молодого.

— Па-а-а-а-а, я не могу ждать, мне уже девятнадцать! — пожаловалась ему, запихивая в себя третью зефиринку. Сладкую в меру и прекрасно белую. — А вдруг это первый и последний парень, в которого я по-настоящему влюбилась!

— Ты в прошлом году о Максиме так говорила.

— На этот раз всё серьёзно.

— Конечно, дорогая, — безропотно согласился папа. — И я даже не против его кандидатуры. Готовит он хорошо. Попробуй дать ему шанс поухаживать за тобой.

— Что?

То есть до этого мы чем занимались?

Папа пересел ровнее, поправил съехавшую набок косуху и принялся объяснять:

— Ну, твои обычные парни, они сильные, решительные. А Давид, он, кажется, воспитан немного по старинке. Он может не решиться на активные действия до свадьбы.

— Да он до похорон моих на них не решится! Я боюсь состариться девственницей! За всё время, что он жил у меня, ни одной попытки прикоснуться! Да он каменный, что ли? Уж каких я только шортиков ни носила!

— Вот именно. Не дави так сильно. Дай ему шанс побыть мужиком.

— И как? Я ко всему готова.

Батя нахмурился, видимо, размышляя, когда успел воспитать такую решительную дочь. Заглотил последние конфетки из красной коробки и выдал:

— Сделай вид, что тебе нужна помощь, и посмотри на реакцию.