Давид Хворь

Когда Ира злится, губы её сжимаются в тонкую полосочку, пирсинг гневно сверкает, а волосы встают дыбом, точно шерсть у кота.

Когда Ира волнуется, её глаза становятся огромными, круглыми. Сладко-карими, как патока в расплавленном сникерсе. И даже ореховые тени можно разглядеть. Ресницы почти касаются бровей, а рот чуть приоткрывается.

Перед этим нельзя устоять.

Сладость перемешивается с кислотой чипсов и горечью алкоголя.

Была бы возможность, Давид бы запретил ей пить совсем. Её ванильный вкус намного лучше, чем эта заспиртованная бодяга.

Нельзя портить ни на секунду.

Сухие тонкие волосы сминаются под ладонями. Она выливает на них слишком много дешёвого ополаскивателя. Нежные и ломкие, такие, что страшно прикоснуться.

Но Давид уже не контролировал себя.

Руки обхватили узкую талию, притянули к себе, не дали вырваться, нащупали два едва заметных углубления в основании спины.

В ней всё прекрасно, даже её бесячий пирсинг и фиолетовые волосы. Они почему-то перестали делать её страшной. Наоборот, Давиду хотелось лизнуть серёжку в брови, зарыться носом в яркие пряди и никогда не выплывать из нежного ванильного аромата. Приторного, кружащего голову.

Хотелось поцеловать каждый разноцветный ноготок! Какие у неё красивые руки! И глаза! А особенно улыбка.

Когда Ира улыбается, на её щеках появляются ямочки. Неглубокие, озорные, а глаза по-лисьи хитро прищуриваются. И улыбка такая добрая и открытая, словно Ира за спиной прячет ангельские крылья.

И даже если ошибёшься, она простит.

А Давид очень боялся накосячить.

Но каждое ответное движение говорило о том, что он всё делает правильно.

Ира сняла с него очки и потянула к себе в комнату, позволила задрать тонкую маечку, прикоснуться к идеальной впадинке пупка, провести по ней языком. Увидев её всего лишь раз, Хворь каждый день представлял, какая она на вкус.

Сегодняшний день окончательно свёл Давида с ума.

Победа на конкурсе вскружила голову. Отец, конечно, не явился на открытые соревнования. Но Давиду он был уже не нужен. Главное — восхищение, с которым на него смотрела Ира. Блеск её глаз и гордость, сквозившая в улыбке. Её радость, когда им вручили грамоту и медаль.

Будто Давид готовился и старался исключительно для неё, чтобы Ира почувствовала себя победительницей, чтобы обняла его на виду у всех. Не притворяясь, а по-настоящему.

А ведь Давиду казалось, что он учится и побеждает только для себя.

И уж точно не для того, чтобы Синицына собрала тусу у себя, обрадованно сообщив всем и каждому, что у неё нет дома отца и можно отметить!

Как Давид бесился, когда Ира весь вечер улыбалась гостям, как ему хотелось, оторвать голову этому Карпову, который, сука, знает Синицыну бесконечно дольше, чем он сам. Да как он посмел её трогать?! С какой стати такой дружбан? У него же на морде написано, что он готов её затрахать до полусмерти, только б разрешила! Да ему горло перерезать мало за такие мысли! Нельзя девушкам приличным с ним общаться!

Почему Ира с ним такая добренькая? С какой стати хлопает по спине?! Прикасается? Она со всеми такая милая? Почему улыбается всем подряд?

Когда должна быть только с Давидом, только его?

Она же так привлекает к себе внимание!

Почему она не может быть обыкновенной, простой, серой, как и он сам? Как Давид? Прятаться вместе с ним в тишине. Не встречаться с другими людьми?

Только с ним.

В голове раздался скрежет, сминающий мысли в единый ком, набросившийся на сознание Давида.

Что за ерунда? Почему сейчас, когда он так занят?

«Она умрёт», — проскрежетали совсем рядом.

Он оторвался от нежных Иркиных губ и огляделся. Углы были чисты, с потолка ничего не капало, в шторах никто не прятался.

«Я часть тебя, от меня не избавиться», — ещё гадостней захихикал монстр.

Он у него в голове?

Эта мысль, ставшая страшнее даже того, что Давид является ребёнком убийцы, прострелила разум, отчётливо нарисовав ему дальнейшие перспективы.

Он свихнётся сам, сведёт с ума Ирку или вообще попытается её убить. Он явно опасен. Он только что хотел оторвать голову Карпову. Голыми руками, и очень жалел, что расчёска не открывается и лезвие из неё не вытащить.

Он не мог уснуть без оружия. И купил что-то, отдалённо его напоминающее.

«Убийца здесь! Он убьёт снова! — шептали ему во сне, из-под одеяла и из-за двери. — Найди, останови!»

Давид должен вернуться и забрать у родителей нож.

Он должен вернуться и начать принимать таблетки, чтобы этих мыслей больше не было у него в голове.

Ни мыслей, ни скрежета.

Никаких больше голосов и монстров!

Давид отодвинулся от Иры, вытер губы рукой. Прошептал:

— Прости.

Ира удивлённо открыла глаза — тёплые и добрые, такие понимающие, будто она готова простить ему всё на свете, даже его безумие. Потянулась к нему, но Давид покачал головой:

— Извини. Ты меня как девушка не интересуешь. Слишком много пирсинга.

Ира покраснела и красноречиво опустила глаза на его брюки.

Стыд прожёг насквозь.

Хотелось прижать её к себе, обнять, целовать эти губы, уткнуться в фиолетовые волосы, так раздражающие своей яркостью! Забыть про призраков и своё безумие.

Хоть на пару минут.

Повалить её на кровать, сдёрнуть эту тоненькую кофточку, стянуть джинсы, тонкие ноги обовьют его талию…

Да что же он творит?!

Давид выскочил из комнаты, добежал до ванной и защёлкнул задвижку. На трясущихся ногах подошёл к зеркалу, посмотрел на себя.

Взъерошенный, глаза ненормально выпучены, губы трясутся, из них капает слюна, руки в кулаки сжаты. Голодный злобный пёс! Бешеный.

Он чуть не набросился на Иру.

Дрожащими руками Давид принялся расставлять тюбики и бутылочки по линии, так, чтобы ограничить пространство, выровнять и оградить.

«Ничего себе тебя штырит, пацанчик! — раздалось из угла, и огромная глазастая голова затрепыхалась позади Давида. Расплывчатая, с широкой улыбкой Чеширского Кота. — Тебя ж ноги еле держат! Надо успокоиться немного…»

В зеркале, накладываясь на его лицо, расплывалась дымчатая пасть, хохотала, оглушая скрежетом.

Давид замахнулся на отражение, ему хотелось уничтожить и себя в зеркале, и голоса, хотелось кричать, но за дверью беспокойно стучалась Ирка.

И он в беззвучной ярости рванул волосы, повторяя про себя:

«Хватит! Заткнитесь! Заткнитесь!»

Сунул голову под холодную воду, надеясь заглушить эту боль. И кричал, кричал, запрещая себе орать вслух.

И злость вырывалась из него рваными комьями черноты, наваливалась на плечи и топила.

В безысходности, в ненависти к самому себе.

Он не имеет права быть с Ирой, находиться рядом, подвергать опасности.

Он убьёт её своей чернотой.

***

Утро было мрачнее, чем ночь накануне. От эйфории победы не осталось и следа.

Спал Давид на полу, потому что из ванной Ира выковыряла его горькими слезами и угрозами позвонить в скорую.

Давид вышел, но сказать ей ничего не смог.

Не хотел оправдываться.

Не хотел думать.

Не хотел чувствовать.

Повалился на матрас и заснул.

Утром с удивлением понял, что Ира лежит рядом, обнимает его со спины, прижимается к нему грудью. И их тела разделяет лишь тоненькая пижамная маечка на бретельках.

Голова мигом закружилась.

Дыхание сбилось.

Боясь даже дышать её сладостью, Давид быстро выполз из сонных объятий, умылся и отправился на кухню готовить завтрак.

Отец Иры опять пропадал на концерте.

Что он за человек такой! Даже за дочерью не следит!

Омлет получился пышным, пересоленным и переперчённым. Говно на вкус и на вид не очень.

Чёрное месиво из дыма и слизи заскрежетало под потолком.

Утренняя Ира улыбнулась из коридора и пожелала ему доброго утра. Когда Давид не ответил, погрустнела, сдулась, поникла плечами.

Хворь дал себе подзатыльник, заставил себя стоять на месте, а не бросаться к ней с извинениями и поцелуями.

Потому что хотелось ползать под её ногами и просить прощения.

Потому что себя он изменить не мог и портить жизнь девушке не собирался.

Не имел права.

Хмурая недовольная Ирка ковырялась в омлете, как патологоанатом на вскрытии. Причину смерти не нашла и доела всё без остатка. Даже поблагодарила. А должна была выгнать.

В институте стало только хуже.

Ленка прилипла к Давиду с поздравлениями, норовила взять его под локоть, говорила какую-то ерунду про экзамены и подготовку к следующему конкурсу. Хотя последнее предложение было очень даже дельным. Если устроят соревнования между несколькими вузами, их группа могла бы и там победить. Надо закинуть идею куратору и проработать.

Но сосредоточиться на разговоре не получалось.

Взгляд всё время цеплялся за Иру, которая сегодня не улыбалась. Тускло ответила на приветствие Карпова, позволила ему принести себе чай с двумя кубиками сахара. Да с какой стати он носит ей чай?! Это ведь с Давидом она полдничает в фойе!

Но Синицына была тише обычного. Даже препод по философии отметил её совсем несияющий вид и попытался отправить в медпункт.

Да что ж такое?

Давид присмотрелся к теням вокруг девушки. Они подползли к ней почти вплотную, трогали, касались, что-то шептали.

Надо объяснить ей, что происходит. Успокоить.

Давид разложил тетради на парте и приткнул к ним ручку под девяносто градусов. Вздохнул. Он поступил правильно. Ему надо уйти. Но перед этим вернуть Ире улыбку.

Он словил её в перерыве и утащил на улицу во двор-колодец. Прямо в оранжевой толстовке, тоже как будто потускневшей.

— Надо поговорить… — попросил, сжав её ладонь крепче. Горячие тонкие пальцы почти обжигали близостью. Такая беззащитная, добрая.

— Не надо, я всё вчера поняла.

— Да я вчера глупость сказал. Ты ни при чём. Всё из-за меня. — Окончательно стушевался под строгим взглядом карих глаз. Сегодня Ира их не подвела, даже ресницы не накрасила.

Он идиот!

— Ты постоянно херню говоришь. Думаешь, я постоянно её буду слушать? Нет уж, хватит с меня ненормальных очкариков!

Конечно, она права. Стоит ему на секунду потерять контроль, и призраки лезут из него как тараканы. Да лучше б он блох подхватил, чем это!

Ира закурила, перебивая аромат ванили.

Бесячая эта её привычка! Надо запретить её! А то призраки притягиваются сильнее этим тошным дымом!

Кто он такой, чтобы ей что-то запрещать?

— Несмотря на то что ты порядочное чмо, можешь пожить у меня ещё пару дней, — сказала она, выпуская струйку дыма в холодный питерский воздух.

Ветер завывал, загнанный в жерло двора-колодца.

Чёрный хобот призрака обвился вокруг руки Синицыной и покачивался в такт дыму, растягивая клыкастую пасть в довольной улыбке.

Давид сглотнул. Он может забрать у неё сигарету и затянуться её вкусом, её мыслями.

— Нет, мне надо вернуться к родителям, — ответил хрипло.

Голова кружилась.

Он сделал всё правильно?

— Уверен?

Но Давид уже ушёл. Он должен посмотреть в лицо своему страху, прежде чем разрешить себе ответить.