Давид Хворь

Её запах был везде, сладкая ваниль и карамель. Забивался в нос, душил горло. Горячие руки обнимали, дыхание обжигало. Фиолетовые волосы налипли на влажные щёки, а ресницы склеились.

Тихий стон вырвался из её груди, когда Давид прижал Иру к себе сильнее.

И открыл глаза.

Зайн, он не дома. Он даже не в психушке. Он у Синицыной.

В кровати.

Сидит у одногруппницы на диване со стояком размером с башню Газпрома и потеет от стыда. Да как он до такого докатился?!

А вчера ведь даже поцеловал её.

И от этой мысли стало только больнее.

Давид аккуратненько переполз к краю, протопал босыми ногами по холодному полу. И в ванной понял, почему ему так жарко, пот градом стекал с лица прямо на трусы с топорщившимся стыдобасом.

Скинул чужой халат и включил ледяной душ.

Давид знал, что у него проблемы с реальностью, с виде́ниями и с призраками, скалящимися в каждом укромном уголке Питера. Но проблем с самоконтролем у него раньше не было. Что же, всё бывает в первый раз.

Вчера он не соображал, что делает. Точно не соображал. И именно поэтому поехал к Синицыной. Ну и ещё потому, что она единственная, кого он хотел увидеть, единственная, кто мог прогнать ужас из него.

Но вдруг отец прав, и завтра Давид пойдёт искать для себя жертву, как какой-нибудь маньяк-неудачник? Вдруг он накинется на Иру?

Вчера же чуть не накинулся. И дрожь в руках, и безумие, затопившее мозг, — все признаки налицо. Он сходил с ума и вчера совсем не контролировал свои действия. Ещё бы немного и разорвал одежду на бедной девушке. Почему ей можно его трогать, а ему нельзя?!

Почему у неё такие красивые глаза и такой безумно-сладкий запах? Слишком сладкий. Слишком яркий цвет волос. Слишком радостная и весёлая.

Такая неземная и райская.

Будто не из этого серого мира.

Давид просто не имеет права портить ей жизнь своими проблемами.

Да кто он такой вообще, чтобы набрасываться на неё?!

Она неприкосновенна.

Нельзя втягивать Иру в его безумие.

И вообще, отец точно не примет Синицыну в семью, ему же нужна еврейка с тремя высшими образованиями и проверенной родословной.

— О, мой халат, — сказали за шторкой.

Давид поперхнулся водой и проверил на всякий случай себя ниже пояса. Трусы он зря, конечно, снял перед душем. И забыл закрыться на шпингалет тоже зря.

— Свали, урод сраный! — прикрикнул Хворь на призрака. Пусть катится на все четыре стороны, туша неупокоенная! Сейчас вообще не до него.

— Утро доброе, — поздоровался с ним отец Иры.

— Здравствуйте… Михаил Дмитриевич, — имя всплыло в мозгу яркой вспышкой, заставив покраснеть даже пальцы на ногах. — Извините, это я не вам…

Лучше бы его скотина монстровская сожрала сразу всеми челюстями или в слюне своей утопила.

Стыдно-то как!

— Я зубы почищу? Можно? Не смущаю? — как ни в чём не бывало уточнил этот странный человек, копошась по своим делам за шторкой. Очень тоненькой шторкой с разноцветными глазастыми рыбами. Всеми как одна похожими на Ирку. Может быть, из-за яркости, или огромных глаз, или фиолетовых плавников. Или из-за нелепых мультяшных улыбочек. Только в семье у Синицыных могли завестись такие шторы. Двинуться страшно.

Так Давид и стоял под хлещущими струями душа, прикрывая самое драгоценное ладошками.

Даже вздохнуть боялся.

— Долго не мойся, в бойлере горячая вода заканчивается, — напутствовал его отец Иры, перед тем как покинуть, наконец, ванную комнату.

Давид обессиленно сполз по стеночке на дно ванной и зашипел от боли.

Рана на рёбрах открылась и кровоточила, окрашивая воду в противный красный цвет.

Вопросы так и сыпались из головы, словно набег тараканов на грязную кухню.

Зачем настоящей матери Давида было убивать студентку универа? Почему она не могла убить заодно и его отца? Поленилась? Оставила работу для сына?!

Давид стукнул кулаком по кафелю.

Выругался.

Вот зайн!

Даже не привести волосы в порядок, расчёска осталась дома, а пользоваться чужой он бы не рискнул. У Синицыных наверняка перхоть от дешёвого шампуня.

Давид вгляделся в зеркало и выругался опять. Призрак скалился за его спиной, повторял его движения и даже смотрел таким же злым взглядом.

Сейчас бы пару таблеток, да все смыты в унитаз.

Как знал, что не сможет устоять.

***

На завтрак Давид приготовил овсяную кашу. Хотел блинчики сделать, да не нашёл молока.

Он разберётся и с биологической матерью, и с отцом, и с Иркой.

Хлопоты на кухне привели мысли в порядок, кожа перестала краснеть, а уши дымиться. Он нашёл постиранную, почти сухую одежду на сушилке в углу, натянул на себя штаны и рубашку. Влажные, с пятнами не отстиравшейся крови. Но это было лучше, чем щеголять в чужом халате.

Давид сглотнул, увидев, насколько тесный этот диван, на которым они с Ирой провели ночь.

Синицына спала на спине, растянувшись поперёк, раскрылась, скомканное одеяло валялось на полу. Коротенькая кофточка пижамы задралась, открывая плоский белый живот с впалым овальным пупком идеальной формы. Синие шортики едва доходили до бёдер.

Давид понял, что надо срочно опять бежать в душ, а лучше сразу нырнуть в Неву и не всплывать.

Потянулся и тронул девушку за плечо.

Ира зевнула, вытягиваясь во всю длину, медленно заморгала и улыбнулась.

Ласково.

И Давид забыл, что хотел сказать. Что-то там было про завтрак и про благодарность, и про её отца.

Всё стало неважно.

Вот она перед ним, такая светлая, яркая, добрая.

Нереальная, ненастоящая.

Не бывает таких в нормальном мире.

Не должно быть.

Здравый смысл сигнализировал, что с Синицыной ему категорически нельзя общаться.

Но организму требовалась её улыбка, вот именно эта — не постоянная дружелюбная, которую Ирка дарила всем и каждому. А вот эта, только для него, только его, домашняя. Любящая?

— Привет, — сказали её губы.

«Убей её», — проскрежетала тьма у него в голове.

И Давида одним прыжком отнесло от девушки на полметра. Он приложился спиной к стеклянной створке древнего дореволюционного шкафа, дверь печально зазвенела.

Ирка недоумённо похлопала ресницами и села на диване.

Давид огляделся по сторонам, но не увидел нигде чёрной твари. В голове стучало, будто сейчас его собственный пульс проломит ему черепную коробку и выплеснется с кровью наружу.

«Да что ж за зайн такой сегодня повсеместный?!» — выругался Давид про себя. Поправил очки, съехавшие под самое основание переносицы. Маленькая трещина в правом стекле делила мир пополам.

И выдавил:

— Завтрак на столе, пойдём.

И, не дожидаясь хозяйки квартиры, сбежал уничтожать свою порцию. Ему не нравилась тонкая оправа этих очков, она скользила по носу, норовя упасть. Ужасно неудобная конструкция.

Ира пришла завтракать, как и была, в пижаме своей короткой. Каша прям поперёк горла встала.

Синицына не знает, что ли, о нормах морали? Ни она, ни её отец?

Странная озабоченная семейка!

— Приятного аппетита, — буркнул Давид, стараясь не смотреть в вырез тонюсенькой кофточки. Надо запретить Ирке на законодательном уровне носить такую одежду.

— Очень вкусно! — Синицына опять улыбнулась, заставив Давида замереть с не донесённой до рта ложкой.

Да что ж она такая весёлая с утра?!

Не понимает, какие у него проблемы?

Ну да. Это же не её проблемы. Она здесь вообще ни при чём, а он ей только жизнь своими монстрами портит.

Да и зря он вообще к ней приехал! Вспомнить только лицо таксиста, который так хотел отвезти его в больницу. А потом брезгливо будил у дома на Маяковского.

— Действительно вкусно, — в кухню прошёл отец Иры, поставил грязную тарелку в раковину, облизал ложку и кинул туда же. — Я уже несколько лет не ел кашу на завтрак.

Ира подскочила, обняла отца и спросила:

— Па, Дав поживёт у нас?

— А чё так? — мужчина выглядел неважно, грязные волосы были собраны в низкий хвост, часть свисала на лицо, глаза усталые, красные.

Его дочь по сравнению с ним светилась жизнерадостностью и энергией. Она беззаботно улыбалась:

— Ну так получилось. Он готовить умеет.

И как она только поняла, что Давид не хочет возвращаться домой? Она читает его мысли?

Михаил Дмитриевич хмыкнул:

— Ого как! Конечно! Он мне уже как родной!

— Пасиб, па! — она поднялась на цыпочках и чмокнула отца в щёку.

Давида неприятно кольнуло это действие. Это было ненормально, нельзя разрешать дочерям приводить незнакомых людей домой и оставлять там жить. И вообще надо больше заниматься ребёнком, а то она может в беду попасть. И вообще…

Додумать Давид не успел, Михаил Дмитриевич помахал ему рукой, улыбнулся такой же, как у Ирки, дружелюбной, но немного усталой улыбкой и ушёл к себе в комнату.

— Альбом новый пишет. Лучше не отвлекать его, — с гордостью сообщила Ира. Хотя чем тут гордиться, Давид искренне не понял.

Синицына собрала яркие волосы в короткий смешной хвостик. Он торчал как пальма на её макушке. Сзади часть волос осыпалась, слишком короткая, чтобы её сдержала резинка.

У неё жёсткие и сухие волосы. Слишком Ирка часто красится.

Давид предпочёл бы, чтобы она ходила со своим натуральным цветом. Наверняка русым, как у отца. А если отрастут, так ещё и виться начнут. Может быть, даже сильнее, чем у Синицына старшего.

— Мы уже опоздали на первую пару? — уточнил Давид, закатывая рукава рубашки, чтобы помыть посуду.

Ира рассмеялась:

— Ты собрался в таком виде в инст? Как себя чувствуешь?

— Как обосанная урна. А что не так? Ты каждый день так ходишь…

Сказал и осёкся, потому что совсем не это хотел сказать. Да, у Ирки неглаженная одежда, да, часто в пятнах. Она неопрятная и странная. И всё же он не хотел её обидеть.

А она и не обиделась, улыбка стала только шире и ехиднее:

— Я на тебе ещё собиралась написать «Россия для грустных», но у тебя щёки узкие.

Как будто двух грустных смайликов ему было мало!

— Лучше бы ты там завещание оставила, я прибью тебя. — Давид коснулся рукой лица, надеясь на раскаяние. Но Ирка только ложкой махнула, расплескав остатки каши на стену.

Хворь едва заметно, но улыбнулся.

***

Давид много раз видел этот сон. Он всегда начинался с длинной, бесконечной лестницы вверх, безумного бега и сбивчивого дыхания.

Он спешил, боялся не успеть и всегда опаздывал.

Открыв дверь, всегда видел кровь и тонкую руку на полу.

Сегодня к руке прибавились тело и голова.

И он опять опоздал.

Подбежал к девушке с длинными русыми волосами, удивительно похожей на Иру, прикоснулся к её шее и чуть не взвыл.

Она не дышала, длинное голубое платье испачкано, на коже ссадины и порезы.

Принялся тормошить её, делать ей искусственное дыхание. Пытался вызвать скорую, но руки не слушались, продолжали хлопать Ирку по щекам и пытались разбудить.

И в тот же момент Давид понял, что это не Ира.

Нет.

Ладно волосы.

Но нет пирсинга в брови и носу.

Нет едва заметной складочки у губ от постоянной улыбки. И нет разноцветного лака на ногтях.

Да и пахла девушка совсем неправильно. Вернее, никак.

А Ира пахла ванилью и летом, теплом и счастьем.

Рядом с ней хотелось быть счастливым.

Или это потому что она умерла?

И страх пополз по позвоночнику. Не успел, как он мог допустить, чтобы она погибла?

И тут появилась ещё одна девушка. С длинными чёрными волосами и яркими синими глазами, в тёмной одежде. В руках у неё сверкал нож. Она улыбнулась какой-то дикой улыбкой, ещё шире, чем у черноты, склонила голову набок и захихикала:

— Мы не приглашали тебя. Зря ты явилась!

Она набросилась на Давида, тыкала в него лезвием, пытаясь выколоть ему глаза, и громко смеялась.

— Я здесь! Успокойся! — свистящий шёпот разбудил Давида. Он открыл глаза. Ира сидела на нём сверху, придавливая к полу, и шипела на него как дикая кошка. — Батю разбудишь! Ты стонал во сне. Я хотела тебя успокоить. А ты мне в глаз дал!

Она повернулась левым боком, чтобы продемонстрировать покрасневшую скулу.

— Прости, — простонал Давид, с ужасом понимая, что кошмар отступил. Но начался новый. От близости Иркиных мягких губ и бёдер у него перехватило дыхание, а волосы встали дыбом.

Синицына сидела на нём! Прямо на нём! На бёдрах, и прижималась так тесно, что единственной мыслью в голове осталось перебраться на диван — там удобнее.

Давид дрогнувшей рукой поправил слетевшую с синицынского плеча лямочку, сглотнул.

«Зря ты явилась!» — проскрежетал монстр прямо у него в голове.

И разум мигом начал искать точки стабильности. И Ира в их число точно не входила.

Умыться, одеться, расчесаться, можно книги расставить ровно и карандаши сложить.

Насрать, что два часа ночи. Если организм просит — надо делать!

— Слезь с меня, — приказал Давид. Выполз из одеяла и отправился в ванную. Спина у него была мокрой от пота.