Ирина Синицына

Звонок в дверь вырвал из снов.

Я взлетела с дивана и побежала в коридор. На цыпочках подкралась ближе и заглянула в дверной глазок.

Страх страшнючий так просыпаться. Прибью придурочного гостя!

А может, и в живых оставлю. Нечасто Хворь приходит ко мне домой.

Сначала я даже подумала, что он пьяный.

Или просто мне приснился.

Помятый, потрёпанный, избитый, словно валялся с бомжами на Московском вокзале и обмазывался кетчупом из «Бургер Кинга», как кремом от загара.

— Давид? Упал? Заболел? — Всё ещё не соображая, что делаю, я пропустила гостя в коридор. Не иначе, обрадовалась.

— Ира, мне нужна помощь, — голос Давида испугал больше самого́ Давида. Хриплый, скрежещущий, ломкий и до боли чужой. — Мне очень плохо…

Странно, что он смог приехать ко мне, но не вызвал скорую.

— Пошли, — позвала, помогая другу раздеться.

И чуть не задохнулась, увидев, что всё лицо у него в крови. А глаза совершенно пустые, серые, выцветшие.

Отправила его в ванную, одежду закинула в стиралку. На часах светилась половина второго ночи.

Завтра нам на пары.

Неужели ему так попало из-за Анны Хворь и неудавшегося первого брака отца?

Приготовила чай, заглянула к бате, проверяя, не работает ли он. Тот неохотно поинтересовался, что за туса среди ночи, затребовал кофе и себе.

— Давид — клёвый чел, — успокоила родителя, отдавая ему свою кружку.

Батя кивнул и провалился обратно в творчество. В момент написания очередного трека рядом с ним могли разрываться бомбы и бушевать катаклизмы, но это не отвлекло бы батю от процесса творения. Даже помогло бы, папа говорит, что адреналин улучшает качество рифм.

А Давид всё не выходи́л.

И на стук не отзывался.

А я ж ему полотенце не выделила!

А ну как стоит, сохнет, брезгует свои раны моим ножным половичком вытирать.

Постучала громче, уже и орать приготовилась, когда шпингалет щёлкнул, дверь открылась, и среди дымов и паров передо мной предстал красный как рак Хворь в батином халате.

— Печеньку хочешь? — сглотнула я набежавшую слюну.

Тьфу.

И чего я ляпнула про печенье?

Но парень кивнул, перехватил края халата рукой, скрывая грудь и живот от моего жадного взгляда, и прошёл в мою комнату.

Сел на самый краешек табуретки и отчаянно покраснел.

Что, Давид, опять черти мутят?

Весь батальон выпустили на прогулку?

— Раны надо обработать, — отставила чашку и поторопилась за зелёнкой и пластырем. — Ты мне так все запасы медикаментов изведёшь, — сказала, расставляя ингредиенты грядущего врачевания.

Давид смотрел на свои руки, сложенные на коленях, и жевал нижнюю губу, вжимая её себе в брекеты до побеления.

— Давай я буду тебя лечить, а ты рассказывать? — предложила, набирая на ватную палочку зелёнку.

Парень кивнул, повернулся ко мне и скинул с плеча халат.

Я с трудом флакончик с зелёнкой в руках удержала. И челюсть. Глаза прилипли к бордовому соску, заострившемуся не иначе как из-за холода.

Нет, я голых мужчин видела. Один батя чего стоит, гарцующий в труселях по коридору. Но тут было совершенно другое.

Мне словно глаза приклеили к коже Давида.

Вот не сдвинуться ни на миллиметр. Да ещё и этот блеск влажного тела, аромат моего мыла с ванилью.

У Давида оказалась на удивление тренированное тело. Нет, худое и тощее, но с мышцами и как-их-там-называют? Такими прикольными штуками на руках, потрогать бы.

Я… я... я... так не могу лечить.

Но надо.

Транс сошёл на нет, стоило увидеть огромную кровавую полосу на боку у Давида.

— Что? Это кто посмел?! — возмущению моему предела не было. Да как по такому телу-то можно бить?! И вообще, не твоё — не трогай! И Хворь — гад, какого ж хрена он в драки, зараза, лезет, моё личное уродует!

Моё?

Личное?

Да не суть важно.

Да, мне нравится Давид.

Теперь осталось понять, насколько это взаимно.

— Анна, первая жена отца, моя настоящая мать, — огорошил Хворь. Он смотрел прямо перед собой расфокусированным, слепым взглядом. Очки валялись рядом на кровати.

Я нечаянно ливанула перекиси водорода в два раза больше, чем следовало. Парень дёрнулся.

— Сочувствую. Ты ведь даже не знал её, — что ещё можно сказать в такой ситуации?

— Может, и к лучшему? — Мне показалось, что Давид стёр слезу со щеки. — Она ведь та самая убийца. Теперь понятно, почему за мной таскается эта тварь, — кивок в правый угол моей комнаты.

Вот ёжики-уёжики, он притащил с собой своего призрака!

— Убитая требует возмездия, требует от меня, потому что я родственник убийцы.

— Дети не отвечают за ошибки своих родителей. Ты ни в чём не виноват. — Я сосредоточилась на зелёнке и ранах. Количество синяков на теле Давида впечатляло. Синие — свежие, жёлтые — почти зажившие, кровоточащие — совсем страшные.

— Она была сумасшедшей, и отец думает, что я стану таким же, — пробормотал парень.

Я переместилась так, чтобы видеть его лицо, и принялась за обработку болячки на скуле. Длинная тонкая полоса рассекала левую часть лица, обрывалась у носа и кусочком продолжалась на верхней губе.

— Ты не сумасшедший. Точно. Я же видела и записи, и занавески. Там что-то есть. — Я старалась мазать нежнее, и даже смайлик нарисовала, не на ране, конечно, а на щеке. Но Давиду всё равно было больно. Он морщился, терпел, пытался сидеть спокойно. Но когда я дотронулась ватной палочкой до его рта, вздрогнул и уставился на меня.

Серые глаза с белыми, точно седыми ресницами — будто про́пасть в холодную бесконечную зиму.

Тонкие побеги слёз тянулись к носу парня.

Я стояла слегка наклонившись, безумно близко к Давиду. Один рывок, и это могло бы стать поцелуем.

Искусанные сухие губы пришли в движение:

— Он боится, что я могу стать преступником, Ира.

Какой у него грустный хриплый голос.

У меня у само́й защипало глаза от невозможности прикоснуться к нему. Ведь это неправильно и стыдно пользоваться его слабостью. Ведь Давид пришёл ко мне за поддержкой.

А все мои мысли скатываются только к вопросу, насколько Давид хорошо целуется. Была ли у него девушка?

А у него ведь серьёзные проблемы.

— Не станешь.

— Ты меня совсем не знаешь

— Ты не твоя мать и не твой отец. Ты сам по себе, и что бы там ни было, ты справишься, — ответила, садясь к нему на колени. Тут же чувствуя, насколько у него горячие руки и грудь, возможно, у него температура. Или у меня. — Я помогу, — поцелуй получился горький, зелёнка всё-таки невкусная, если её делить на двоих.

Давид обнял меня так сильно и ответил неожиданно увлечённо. Но его рваные движения граничили с безумием. Руки прошлись по моей спине, надавили на позвоночник, заставляя прижаться грудью к халату и горячему телу под ним.

Короче, целовался Давид просто отвратительно, совершенно неправильно, слишком резко, брекеты поцарапали мне губы, а самое ужасное — он слишком быстро пришёл в себя, отодвинулся и уставился на меня огромными глазищами. Ошарашенными и потемневшими. Закрыл рот. Облизнулся.

И мне так стыдно стало, будто я его только что изнасиловала.

На языке вертелось глупое «Прости».

— Ложись спать, — резко поднялась, чуть не завалившись обратно на Хворя, чем ещё больше его напугала. Парень чуть ли не с ногами забрался на диван, даже не думая, меня ловить.

Сдвинула медикаменты на край столика, сходила за вторым одеялом и улеглась рядом с Давидом.

— Ты будешь спать со мной? — донеслось из-под вороха одеял.

— Второй кровати нет. И с тебя наутро завтрак. — Я отвернулась.

Стыд, раздражение, обида, страх и предвкушение разрывали мой маленький мозг на части. А вдруг Давид завтра уйдёт? А вдруг я его напугала? Да что я за друг такой?! Человек пришёл ко мне с проблемой, а у меня крышу сорвало. Надумает себе ещё невесть чего. Уже наверняка надумал. Ай, ладно, для первого поцелуя неплохо.

Всё-таки он приехал ко мне, а не к Ленке или в больницу.

Значит, я ему нравлюсь.

Лепота.