Давид Хворь

Нет, надо было видеть лицо его матери, когда выяснилось, что Давид опять был с Иркой. Всего лишь проводил её до дома после архива. Хотелось ещё немного отодвинуть страшный разговор. Давид вообще не понимал, как сможет спросить у отца, был ли он женат на Анне Хворь.

Да что спрашивать?! Был. Об этом написали в реестре регистрации смертей. Сухо, всего одна строка.

И Давиду стало обидно за умерших. Вот так сдохнешь, а о тебе даже никто не узнает. Сотрут твоё существование в угоду новой жене.

Даже статьи о смерти Анны Хворь не было, так, приписка к гибели Таисии, что в этом же доме скоропостижно скончалась женщина, а вдовец был безутешен.

— Отвратительная девушка! Не бери с ней больше проекты! — тем временем причитала мать, протирая кубки на полке с наградами.

Давид понял, что пока он готовился к разговору, ему втирали лекцию о вредоносности синицынского позитива.

Да он, в принципе, и так знает, что с Иркой общаться себе дороже — все мозги вытекут, и по асфальту не соберёшь.

Но Давид не собирался слушаться мать.

Не сейчас.

И Ирка была права.

Этот призрак просто хочет спасти невиновного.

И Давид ему должен помочь, а не прятаться в своей раковине, мордой вниз на унитазе.

— Я не сам назначаю, с кем работать, это делает преподаватель, — как можно суше произнёс он, перекатывая расчёску между пальцами. Нет, он никогда бы не применил холодное оружие против родных. И что за бредовые мысли лезут в его голову.

«Твои собственные», — проскрежетал нахальный голос.

Волосы на руках у Давида зашевелились, будто деревья зашелестели осенней листвой на подступах к зиме. Слава богу, что не выпали.

Парень чуть не выругался, мол, с какого так пугаешь?!

Но при матери выражаться опасался. И стойко сдерживал порыв стереть со своего лица брызги слюны и кусочки липкой гадости, воняющей сильнее толчка на стройке многоэтажки.

— Так не та ли это девица, что не соображает совсем, а её декан выгораживает? — вмешался в разговор отец.

И Давид с досадой вспомнил, как жаловался на Синицыну и её постоянные прогулы.

А сейчас прогуливает занятия вместе с ней. Но даже уважительная причина не повод так запускать учёбу.

Прикрыл глаза.

— Ещё говорил, что она отвлекает всю группу. Не даёт готовиться к выставке, — добавила мать.

— Да, она плохо учится, но старается…

Моисей Львович свёл кустистые брови, недовольно причмокнул:

— Надо рассказать ректору, раз она мешает вам учиться.

— Не надо, отец.

— А это уже не твоё дело.

— Отец, пожалуйста.

— И чтоб больше я её не видел в квартире, сопрёт ещё чего-нибудь.

— Не будет она…

— Ты слышал, то я сказал?!

— Хорошо. Но у меня к тебе встречный вопрос.

— Разве я у тебя что-то спрашивал? — усмехнулся отец, как всегда умудряясь показать ничтожность любого высказывания Давида.

— Мы можем поговорить наедине?

— Только не говори, что эта страхолюдка беременна!

У Давида очки скатились с носа, еле поймал, а мать показательно завалилась в обморок.

Сидела на полу, обмахиваясь бумажным веером. И где только выискала?

— Важнее, — отчаянно краснел Давид. Мысль, что отец допускает романтическую связь между ним и Иркой, жгла щёки. И неожиданно свернула на кривоватое шоссе порнографических мечтаний, где Синицына послушно исполняла все просьбы Давида.

«О, Господь, прости мысли дурные, да помою я мозжечок с мылом! Два раза и ледяной водой», — одёрнул себя Давид, чувствуя, как из ушей идёт пар, а температура в организме подскочила до максимума. Он чуть не врезался в дверной косяк, только чудом обогнув его, и сосредоточился исключительно на призраке:

— Кто такая Анна Хворь?

Отец резко развернулся, глаза его уставились на сына. И стали наливаться кровью. Сначала покраснели белки, потом зажглись зрачки. Рядом хохотал-скрежетал призрак, скалил зубы, почти касаясь отца.

Моисей Хворь с ненавистью смотрел на сына.

— Чтоб я этого имени никогда не слышал! — процедил он сквозь зубы.

— Кто она? Как умерла?

— Откуда знаешь про неё?

— Выяснил в архиве.

— И зачем?

— Так получилось, вообще история странная. Там человека вроде как невиновного держат в тюрьме. Вот мы и…

— Что вы? — голос отца сорвался, на шее выступили красные вены, остро контрастирующие с белыми пятнами на лице. Волосы вздыбились, а руки сжались в пухлые кулаки.

— Чтобы узнать, что произошло на самом деле. Все эти странности, что я вижу, на самом деле — правда. И призрак хочет, чтобы я нашёл убийцу погибшей девушки, — выпалил Давид и тут же пожалел об этом.

Отец крайне остро реагировал на любое упоминание о монстрах.

— Ты же сказал, что больше не видишь это, эту, этих… — отец долбанул кулаком по шкафу. Дерево жалобно захрустело.

— Почему умерла твоя первая жена? Почему о ней нет записей в фамильном древе?

— Нет, это ты расскажи, что в твоей голове творится. Таблетки больше не помогают?! — последний вопрос больше походил на угрозу. Что ни ответишь, всё мимо. И тут даже не морской бой, не сапёр — сплошное минное поле без единой спасительной клетки.

Да и зайн с ним.

Сколько можно бояться?

— Я не пью таблетки и больше не буду ходить к психиатру. Дело не во мне! — заорал в ответ Давид.

Он жалел о том, что не прикрыл дверь, в которую заглядывала мать. После его крика побледневшая ещё сильнее.

Она так и не поднялась с пола, предпочитая подслушивать сидя. Наверное, и хорошо, потому что она опять закатила глаза. На этот раз её обморок был настоящим.

Зря Давид отвлёкся на неё.

Удар пришёлся ему в висок. И он не успел уклониться. Стальная бляха ремня проехалась по лицу, задела нос и снесла очки.

Давид покачнулся, больше он неожиданности, чем от боли.

Эти очки ему подарила Синицына!

Кулаки сжались сами.

Ответить, отомстить, спасти то, что принадлежит ему!

Но стоило встретиться взглядом с отцом, как весь запал испарился. Чёрные глаза сжигали презрением.

Давид не имел права возражать.

Обычно отец орал перед тем, как бить. Но сейчас молчал, предпочитая пугать ещё больше.

Второй удар получился по рёбрам. Но не принёс какой-либо боли. Ремень всё-таки не дубинка, да и на Давиде была рубашка, немного сбившая угол полёта.

Следующий взмах Давид уже встретил локтем, повернувшись лицом к отцу.

— Ты за меня боишься или меня? — спросил, игнорируя резь на виске и носу.

Отец расплывался кровавым пятном ненависти. Его наконец прорвало:

— Я тебя растил не для того, чтобы ты свихнулся, гадёныш! Хочешь по лечебницам слюни пускать?! Пожалуйста! Никто не держит! — И замахнулся опять.

— Отлично, но сначала я выясню, что ты пытаешься скрыть! — Разговоры отвлекали. Вопросы сбивали, и Давид не успевал уворачиваться от ударов. Да и смысла в этом не было. Отец обычно бил до тех пор, пока Давид не прекращал спорить.

Но сегодня ни один из них не собирался останавливаться.

Страх в голове Давида перерос во что-то совершенно необузданное, дикое, не дающее закрыть рот, а, наоборот, требующее ещё большей жестокости, чтобы, наконец, понять, есть ли предел этому. Как далеко отец готов зайти, чтобы сделать из него обычного человека.

И что он понимает под «нормальностью»? А если Давид не сможет никогда стать нормальным? Что тогда?

Он убьёт его?

— Убирайся, — приказал отец, с тяжестью и одышкой, кинул ремень на пол возле Давида.

И это тоже вариант.

Не самый плохой из возможных.

Давид поднялся и вышел в коридор. По пути даже умудрился захватить пальто.

Только на лестничной клетке сил в ногах совсем не осталось. Он сел на грязный, заплёванный пол и закрыл глаза.

В голове крутились странные мысли. О семье, об отце, о том, что же это такое — «быть нормальным». Смеяться, когда все смеются? Или вовремя увернуться, чтобы синяков не было видно? Или послушно принимать таблетки, если их прописал врач?

Или вести себя как взрослый человек?

Что вообще отец имел в виду под взрослостью? Размер заработной платы? Стирать самому себе носки? Свалить из родительского дома?

Вот последнее, пожалуй, самое лучшее.

И никогда не видеть их больше.

Ни отца, старающегося вылепить из Давида свою живую копию.

Ни мать, думающую только о том, где купить розовые азербайджанские помидоры.

— Анна была твоей настоящей матерью, — сказал голос, такой родной и за секунду ставший невообразимо чужим.

Настоящей.

Матерью.

А ты кто?

Людмила Пантелеевна Хворь погладила Давида по волосам. Едва касаясь, явно боялась испачкаться.

Внезапно захотелось смеяться, но сил не было. Стирая пот с глаз, Давид всё равно ничего не видел. Он раз за разом проводил рукой по глазам, но окружающий мир становился ещё более размытым.

— А ты меня усыновила. — Давид плохо соображал. Действительно. Уставился на мать и глупо улыбался, пока слюна не скопилась в нижней губе и не начала капать на шею. Сплюнул.

На пол упал густой красный сгусток.

Совсем не слюна и не пот. Кажется, его избили сильнее, чем обычно. Но это было совершенно неважно.

Позади Людмилы Пантелеевны колыхалась чёрная субстанция. Трогала живую женщину и обвивала её порослью щупалец. Чёрных, вязких, противных.

Женщина ёжилась и куталась в пушистый домашний халат. Говорила быстро, присев перед Давидом на корточки и вытирая ему лицо бумажной двойной салфеткой:

— Она была сумасшедшей. Поэтому и Мойша так бесится, не сердись на него. Он боится, что и ты такой же, как мать… — она протянула Давиду несколько скомканных купюр. — Пережди где-нибудь в отеле эту ночь. Я поговорю с ним, успокою, сходим к врачу.

Ещё она принесла ему очки и свитер. Заботливая.

Совсем как настоящая мать.

— Дебилизм делать из этого такую тайну! — Давид дёрнул головой, отбрасывая руку. Но деньги и очки взял. Без очков он даже такси не вызовет. Тем более это подарок. Вроде целые. Нащупал на стёклах всего лишь одну трещину.

Людмила оглянулась на дверь квартиры и быстро прошептала:

— Анна Хворь погибла, когда тебе было три года. Сбросилась с крыши. Прошу, возьми себя в руки. Если ты станешь как мать, пойдёшь по её пути — закончишь так же. Отец просто заботится о тебе.

— Это не забота!

— Он старается как может, что ещё тут можно сделать?

— Просто выслушать?

— Мы уже слушали тебя. И ходили за тобой. Самое страшное время! А друг твой, которого хоронили в закрытом гробу? Хватит, Дав. Прекрати. В субботу литургия с семи до девяти утра. Постоишь с нами. Исповедуешься.

— Не могу, у меня пары, — Давид чуть не рассмеялся. Он почти не чувствовал рук и лица. Какая здесь поможет служба в храме? Исповедаться? Это поможет?! Дурь какая!

— Душа важнее, и причастишься. На этой неделе мясо не ешь и молебен почитай, — настаивала женщина, доставая следующую салфетку из безразмерных карманов. Плюнула на неё и потёрла порез на скуле Давида.

Больно.

— Ну мама… — отклонился Давид, но от материнской любви так легко не убежишь. И тут же вспомнил, что не от материнский и не от любви. — То есть я хотел сказать…

— Мойша тогда столько сил положил, чтобы на фамилию тень не легла. Бизнес у него только-только в гору пошёл, а тут такое… Прости, что высыпала на тебя это… про твою мать. Но ты должен понять отца. И перестать себя так вести.

— Я понял.

— Спасибо.

— И схожу покаяться.

— Это правильно.

Людмила Хворь перестала пачкать слюнями ему лицо и ушла, оставив Давида наедине с чёрной бесформенной тварью.