Ирина Синицына

Я, конечно, немного прифигела от фамилии погибшей, но дальнейшие поиски дали немного. Она была женой Моисея Хворя. И тут сомнений быть не могло.

От архива шли неторопливо, через новостройки и новенькие дворы, пока не дотопали до набережной. Дав забрался на парапет и быстро забарабанил по дисплею телефона.

— Бывают такие совпадения? — спросила его тихо.

— Нет. Я проверил, — он показал мне сотовый. — Хворей тринадцать в Питере. А тогда наверняка ещё меньше было. Так что очень маловероятно.

— И что? Спросишь отца?

— Да, — он ответил резко и зло, замолчал и некоторое время смотрел на волны, набрасывающиеся на камень мостовой.

Потом достал наушники, засунул себе в уши и включил музыку на телефоне. Уставился в туманную даль Невы, полностью меня игнорируя.

Весна принесла с собой запах моря, крики чаек, туристов, кутающихся в одеяла на теплоходах по каналам, редкую несмелую листву на деревьях, коммунальщиков, обливающих землю зелёной жижей (то ли семена сеяли, то ли газоны красили), и дикий, рвущий одежду ветер.

От этого ветра волны казались агрессивно оскаленными зубами, щёлкающими под ногами. От этого ветра волосы лезли в лицо и в рот. От этого ветра облака опускались ещё ниже, к самой голове, и давили бетонной тяжестью. От этого ветра хотелось спрятаться и защититься. Желательно чьим-то теплом.

Мы просидели минуты три, на большее меня не хватило.

Я подошла и обняла Давида. Кто, кроме меня, его поддержит со всей этой канителью? А у него и так забот выше крыши, на носу летняя сессия. Да и вообще.

Хворь подпрыгнул на месте и чуть не свалился с парапета в Неву, стоило коснуться его. Хорошо хоть держался.

И даже начал вырываться.

Да, поза была странноватая: Давид сидел на ограде набережной, я встала между его ног и нагло к нему притиралась. Вот он и запаниковал, попытался отодвинуться. Но я только сильнее к нему прижалась.

— Ты чего творишь? — пробурчало над головой недовольное. Как всегда. Лишь бы поворчать.

— Я замёрзла, — сказала чистую правду и сцепила руки в замок на его спине. — Ты подвис немного, я испугалась, что тебе ветром мозги выдуло, — добавила, вдыхая запах старосты. Бумаги, бумаги, бумаги. И много пыли.

Может быть, это потому что мы из архива вышли?

— Прости, задумался, — Давид прокашлялся. — Хорошая мелодия.

Я нахмурилась. То есть он не депрессовал, а музыкой наслаждался?! Нахал! А я-то беспокоилась за него!

— Хочешь послушать? — наверное, поняв мою реакцию, предложил Давид и протянул мне наушник. Который, конечно, чуть не сдуло в воду ветром.

Я торопливо схватила «капельку» и прислушалась.

Внутри громыхало, пилило, скрипело и пианинило. Какая-то классическая скукота.

Давид мою гримасу заметил, повернулся вместе со мной лицом к Неве и прошептал:

— Смотри, волны бьют в такт музыке, как будто танцуют.

Это странно, но он был прав. На каждый аккорд приходилась лавина воды и брызг, и под нарастающий напор музыки очередная волна разбивалась на осколки. Словно эту песню написали специально для Невы.

— Это Ленинградская симфония, Дмитрий Шестакович, я называю её симфонией мостовых. Под неё лучше всего смотреть на воду. — В свободное ухо проникали слова Давида, который наклонился совсем близко ко мне, стараясь перекричать свои же наушники.

Удивительно, как в таком человеке сохранилась подобная романтичность.

Надо же, симфония мостовых. Я-то думала, он только приказы раздавать может и счета подбивать. Строгий, вечно недовольный, с ножом-расчёской и выровненными ручками, а внутри столько спрятано.

И как приятно, что он Давид поделился со мной частичкой своей настоящей души. В глазах защипали слёзы.

— Очень красиво… — мой шёпот лёг на тревожные волны, коснулся оперения чаек, дрейфующих по реке.

Мы наблюдали за водой, не обращая внимания на холод и спешащих мимо прохожих.

И, казалась, даже ветер затих, чтобы не мешать нам.

Если делиться собственным теплом, и всем теплее станет.

Мне вот уже стало.