Подвал, в который Зося бросила руководителей стачкома, представлял из себя сырой каменный мешок. Здесь обычно паны хранили соленые овощи. Окон в подвале не было, единственным источником света являлась дверь. Но ее теперь наглухо закрыли засовом, а на нем повесили огромный замок.

Тимофей и Ирина сидели, прислонившись к мокрой стене, а Казимир, шагая по подвалу, косился на мигавшую лампу. В подвал ее принес Яблонский.

— Так повелела пани Зося, — сказал управитель, не глядя на Ирину. — Это ее последняя забота о пане Казимире.

Лампа еле освещала лица узников, от тусклого света они казались неживыми и такими же серыми, как стены и потолок подвала. Только глаза — у Тимофея гневные, у Ирины строгие, у Казимира задумчивые — говорили о том, что все трое продолжали жить той большой жизнью, от которой их пытались отгородить, упрятав в этот каменный мешок.

До слуха едва слышно донесся звук рояля.

— Пани Зося упражняется, — отозвался Тимофей не шевельнувшись. — А о своем возлюбленном и думать забыла.

Казимир круто повернулся.

— Тимофей! — крикнул он зло на друга. — Если ты мне еще хоть раз о ней напомнишь, я за себя не ручаюсь.

— Ну, это, дружок, ты зря. Я ведь знаю, что ты ее любишь.

— Любил, а теперь ненавижу! Понимаешь?

— Оставь его в покое, Тимоша, — вмешалась в разговор Ирина. — Человеку и без этого тошно.

— И не оставлю, потому что знаю, что любит.

Казимир как-то сразу обмяк, сел между Ириной и Тимофеем.

— Может быть, и люблю, — сказал он, вздохнув. — Я и сам не пойму, люблю я ее или ненавижу. Знаю, что только вред нам от нее, а из сердца выбросить не могу.

— Сердцу не прикажешь, — думая о своем, сказала Ирина, — но киснуть нам негоже… Держи себя в руках.

Наступила минута молчания. Тимофей разостлал на земле пиджак, лег навзничь, задумался.

— Люди часто говорят про любовь. И я знаю — есть она на свете. Только, что это за штука, не испытывал, — заговорил он мечтательно. — Ты вот, Иринка, любишь Андрея, Казимир — пани, а я вот не успел влюбиться. Не до этого было. Правда, понравилась как-то одна девушка, но случилось, что в сердце у нее уже был другой… А ведь с любовью, наверное, и на душе легче? — Тимофею не ответили, но он продолжал: — Конечно, легче. Вот я люблю людей, простых трудовых людей, таких, как сам, и у меня легче на душе даже в этом каземате, а если бы в сердце была еще и возлюбленная!.. Эх, да что говорить!.. Интересно, что там делают наши? Где Олесь, Степан? Да неплохо было бы знать и о том, что нам готовят Неродзинская и Заблотский.

— Ясно, что: петлю или пулю, — ответил Казимир.

— А ведь это правильно, — поддержала Ирина. — Нас ждет пуля или петля, а мы бог весть о чем судачим.

Тимофей приподнялся, прилег на локоть.

— Нужно что-то придумать, иначе прикончат не сегодня-завтра, как щенят, — сказал он. — Надо бежать, только бежать!

— Бежать-то бежать, но как? — задумалась Ирина. — Подкоп тут не пророешь, стену пальцами не расковыряешь.

— А если под полом? — оживился Казимир.

— Все равно голыми руками ничего не сделаешь.

— И все же нужно попытаться, — сказал Тимофей. — Если не успеем, пойдем на любой риск.

Несколько часов без передышки скребли они руками уплотненный слежавшийся грунт. До крови пообдирали пальцы, с мясом посрывали ногти, но работу не приостановили ни на минуту. Казимир наткнулся в земле на ржавую лопату, брошенную, очевидно, кем-то еще тогда, когда рыли котлован для подвала. Ручка лопаты наполовину сгнила, но с нею дело все же двинулось быстрее — под стеной был сделан подкоп уже-метра на два. А сколько нужно было пройти еще!

На дворе послышались голоса. Все трое стали у стены возле дверей, готовые на все. Щелкнул замок. Кто-то отодвинул засов, на пороге появился Заблотский с наганом в руке.

Тимофей и Казимир кинулись к двери.

— Назад! — крикнул Заблотский и выстрелил.

Пуля обожгла Тимофею руку. «Близнецы» замялись. Прогремел второй выстрел, за ним третий. Теперь Тимофей был сражен наповал, Казимир тяжело ранен. Ирина видела, как Казимир, держась за живот, опустился на бездыханное тело друга, а потом вдруг приподнялся и ринулся на убийцу.

Несколько пуль часового въелось в стену подвала, но ни Казимир, ни Заблотский не обратили на это внимания, сцепившись в смертном объятии, они покатились вниз по ступенькам. Ирина поняла, что исход столкновения решает каждая секунда. Схватив лопату, она вмиг разбила лампу, бросилась на Заблотского. В темноте она впилась зубами в его руку, сжимавшую револьвер. Заблотский выпустил оружие, но борьба по-прежнему была неравной: Казимир слабел.

Когда Казимир потерял сознание, в поединок с Заблотским вступила Ирина. Револьвер в темноте найти было невозможно. Она кусала его, царапала. Несколько раз девушке угрожала гибель, она уже чувствовала на горле костлявые пальцы Заблотского, но он был пьян, и ей каждый раз удавалось выскользнуть из его рук. Над ухом Заблотского просвистела очередная пуля. Он дико прокричал легионеру:

— Прекрати стрельбу, идиот! Ведь так можешь мне в голову угодить. Лучше иди сюда и приколи эту кошку, всего исцарапала…

Но стрельба не прекратилась, а, наоборот, усилилась. Выстрелы слышались по всему фольварку, и вскоре в дверях подвала появилась невысокая худощавая фигура.

— Кто здесь? Выходи! Сопротивление бесполезно, — послышался строгий приказ.

Ирина узнала голос Лукашевича и, набросившись с новой силой на Заблотского, крикнула:

— Сдавайся, сволота! Или не слышишь, что партизаны пришли?

Заблотский опешил, выпустил из рук Ирину, затем снова схватил ее за горло и с остервенением стал душить. В подвал вбежал Лукашевич с товарищами. По стенам, по полу скользнул луч фонаря. У самого входа, раскинув руки, лежал Тимофей, немного поодаль лицом вниз — Казимир. В правом углу продолжалась борьба между Ириной и Заблотским. Лукашевич вмиг подскочил к ним, на голову обезумевшего пилсудчика опустился тяжелый приклад.

Некоторое время спустя в фольварке снова вспыхнула перестрелка. Каратели получили подкрепление из Овзичей и попытались уничтожить партизан, но они ушли в лес так же неожиданно, как и появились.

После тяжелого перехода отряд остановился на большой привал. Олесь разослал разведчиков к проходу на остров, в фольварк, в Овзичи и для связи, с Лукашевичем. Решив лишний раз проверить план разгрома карательного отряда, он присел под сосной, разложил на коленях самодельную полевую карту и склонился над ней. План этот был прост — бить противника по частям и наверняка. Сначала намечалось уничтожить группу легионеров, удерживающих тропу на остров, потом, соединившись с подразделением Лукашевича, захватить фольварк и, добив остатки карательного отряда в селе, двинуться на Иванов, навстречу Красной Армии.

К Олесю подбежал дежурный и доложил, что к дубовой роще идет какой-то человек. Командир поспешил к нему навстречу. Пришедшим оказался Лукашевич. Олесь расцеловал его, долго тряс руку, рассматривал туго набитую патронами ленту, служившую гостю поясом, и гранаты, висевшие на ней.

— Тебя, Степа, и не узнать, вооружился, как говорят, до зубов. Где это тебе так подвезло?

— Одолжил у легионеров, — пошутил Степан.

— Взаимообразно?

— Да, с обязательным возвратом.

Олесь и Степан присели на траве. Лукашевич радовался успешному отходу отряда с острова. С радостью слушал друга и Олесь, пока Степан не заговорил о тяжелом горе, постигшем партячейку и партизан. Рассказав о том, что произошло с Тимофеем, Казимиром и Андреем, Лукашевич передал Олесю пакет.

— Я нашел его в кармане Заблотского… Сергей Михайлович призывает немедленно наступать на фольварк.

Олесь узнал знакомый почерк.

Вернулись разведчики. Они донесли, что заложники еще живы, но могут быть уничтожены в любую минуту, что легионеры послали на остров своих лазутчиков и, получив подкрепление с фольварка, усиленно готовятся к решительной атаке.

— Боюсь, что каратели могут расправиться с Пелагеей, — сказал Олесь Лукашевичу. — Бойцов у тебя много?

— Двести человек.

— Возвращайся в подразделение и готовься к выполнению приказа. С карательным отрядом нужно покончить сегодня же. Меня жди к вечеру, как только выручу Пелагею, сразу направляюсь к тебе.

Лукашевич ушел, а несколько минут спустя Олесь с небольшой группой бойцов направился к западной части болота, огибавшего остров.

Бой длился несколько минут и кончился полным уничтожением заградительной заставы карателей. Послав к Пелагее Миколку с известием, что западная тропка свободна, Олесь, пополнивший вооружение отряда станковым пулеметом и двумя десятками винтовок, двинулся на соединение с Лукашевичем.

Встреча произошла на широкой поляне в нескольких километрах от фольварка Неродзинской. К Олесю подошла Ирина. Большие черные глаза ее были печальны.

— Понимаю тебя, Иринка, — сказал Олесь, пожимая девушке руку. — Но как бы ни велики были наши жертвы, все равно врагам придет конец, мы за все отомстим, за все… Главное, не падать духом.

Ирина выпрямилась.

— Да я ничего, Иванович… Тяжело только.

Она перевела взгляд на три невысоких холмика земли, усеянные лесными цветами. Здесь партизаны Лукашевича похоронили Тимофея, Казимира и Андрея. Девушка закрыла глаза, судорожно глотнула воздух.

Но вот люди двинулись к могилам. Вперед вышел Олесь, снял с головы шапку.

— Товарищи! — сказал он. — Сейчас речи говорить некогда. Лучшим нашим ответом за смерть товарищей будет удар по врагу. На фольварк!

И застывшие ряды партизан повторили:

— На фольварк!

Когда отряд в сумерках приблизился к поместью Неродзинской, во дворе не было ни души. Только у центральных ворот, где когда-то произошло столкновение между забастовщиками и овзичанами, командир заметил какие-то тени. В ту же минуту раздались ружейные выстрелы, затем одна за другой последовали частые пулеметные очереди. Олесь видел, как несколько человек, словно подкошенные, упали на дорогу. Пришлось отойти к лесу, но вскоре стрельба возобновилась. Лукашевич, получив приказ ворваться в имение через сад, оттеснил легионеров и напал на особняк пани Зоси. Чтобы задержать его, легионеры установили у ворот пулемет, но он вскоре захлебнулся. Неожиданно раздался взрыв гранаты, за ним последовал другой. Легионеры в панике рассыпались по двору. Преследуя их, Олесь нагнал Ирину.

— Так это ты подавила огонь пулемета? — спросил он на бегу.

— Поберегитесь, Иванович, — крикнула в ответ девушка и, срезав метким выстрелом бежавшего на Олеся с обнаженной саблей легионера, бросилась к кустам.

— Туда, кажется, проскользнул Катрич и еще кто-то, — сказала Ирина и исчезла в темноте. Олесь одобрительно кивнул ей и кинулся к помещичьим покоям.

— Катрича бери живьем и одна не ходи, прихвати бойцов, — донесся его голос.

К Ирине присоединились Платон и дед Дмитрий, тоже заметившие беглецов. Платон выстрелил в кусты, где укрывались неизвестные. Оттуда ответили. Завязалась перестрелка, длившаяся несколько минут. Израсходовав все патроны, люди, притаившиеся в кустах, бросились в лес. Партизаны побежали за ними.

— Надо гнать их к Чертовому болоту, — посоветовала Ирина.

Все трое последовали по пятам врагов, иногда они слышали их учащенное дыхание, но настичь не могли.

Вскоре лес стал редеть, показалось огромное болото, прозванное Чертовым за непроходимые трясины, засосавшие не одного неосмотрительного путника. Зеленый моховой покров, усеянный, словно струпьями, плешивыми кочками, простирался до самого горизонта. Над болотом стоял несмолкаемый шум. В тоскливое монотонное кваканье тысяч лягушек вплеталось гудение других его обитателей, плюхание длинноногих цапель, порой из пучины ощетинившегося болота доносилось таинственное клокотание.

Беглецы остановились у самого болота, заметались.

— Сдавайтесь, — крикнул им Платон. — Не то пристрелим!

Ответа не последовало. Над трясиной взметнулись две длинные фигуры и, словно в сумасшедшем танце, запрыгали по кочкам. Одна из них сползла на моховой покров и стала заметно погружаться.

— Катрич, спасай! — послышался захлебывающийся голос.

— Сейчас, пан управитель, — послышался ответ, — к вам добраться трудно…

Только теперь партизаны точно узнали, кого загнали в болото. Злосчастные то погружались в трясину, то всплывали над ее поверхностью и, сближаясь, двигались дальше.

Где-то за лесом послышались одиночные выстрелы. Над болотом, каркая, пролетели вороны, вернулись, замедлили лет над барахтавшимися в трясине Яблонским и Катричем.

— Ну, чего же ты от меня уползаешь? Ведь я тону… — дико вопил управитель. — Люди добрые, помогите! Помо…

Голос Яблонского оборвался. Взмахнув рукой, он скрылся в пучине. Такая же участь ожидала и Катрича. Повернув обратно, предатель призывал теперь на помощь по очереди Ирину, Платона и деда Дмитрия, но ему уже никто помочь не мог, трясина засасывала его все больше и больше.

— Уйдем отсюда, я не могу смотреть на это, — сказала Ирина товарищам.

Когда они вышли на дорогу, ведущую в фольварк, послышался дикий крик обреченного Катрича. Крик этот отозвался эхом в лесной глуши и оборвался. С Чертова болота теперь доносилось только многоголосое кваканье встревоженных лягушек.

Когда Платон, Ирина и дед Дмитрий вернулись в фольварк, бой уже закончился. К Олесю подвели пани Зосю.

— Вы как-то у озера сказали, что не причините мне вреда, — обратилась она к Олесю. — И я надеюсь…

— Да, я говорил это. А вы что сделали? Вы приказали охраннику поймать меня и прикончить. Не правда ли? — последовал ответ. — А как вы поступили с Казимиром, которому не раз клялись в любви?..

Неродзинская бросила на Олеся полный ненависти взгляд и отошла в сторону. Двор наполнился ржанием: партизаны вывели из конюшен помещичьих рысаков. Одного из них, вороного, гарцующего на поводу, сторож Евтихий подвел к Олесю.

— Это вам, Иванович, подарок от рабочих, — сказал он, слегка наклонив седую голову. — Сама пани любила ездить на нем.

За забором послышался топот копыт, затем окрики «Стой!». Кто-то громко позвал Олеся. Подойдя к воротам, он увидел Пелагею и рядом с ней Миколку.

— Ну, как твои дела? Как там на острове? — спросил Олесь.

— Тех, кто поздоровее, привела с собой, а кто послабее, оставила на острове… Словом, там все в порядке. Но есть другие срочные дела. Я посылала в село Миколку узнать, как с заложниками…

— Ну, и что же?

— Ольга передала, что если через час отряд не подоспеет, их поубивают.

— Значит, ты видел тетю Олю? — спросил Олесь у Миколки.

— Видел.

Мальчик рассказал, как он прятался ночью в огороде, как подстерег там Ольгу и других заложников, когда их вели на последний допрос, как, воспользовавшись темнотой, присоединился к ним, а потом незаметно ускользнул.

— Спасибо тебе, хлопчик, — сказал Олесь и, выехав на средину двора, дал команду к выступлению.

Спустя несколько минут объединенный партизанский отряд двинулся на Овзичи. Чтобы дойти от фольварка до села, требовалось сорок — пятьдесят минут. Значит, можно было еще спасти заложников. Партизаны иногда шаг сменяли бегом, но Олесю казалось, что отряд двигался очень медленно, и он торопил, торопил…

Вышли на опушку леса. Миновали греблю. Показались дремавшие в предрассветной тишине Овзичи, первые землянки. Вдруг все встрепенулись. Холодные очереди пулеметов, винтовочные залпы, взрывы гранат слились с криками людей, повисли над землей, откликнулись зловещим эхом в лесу, на полях и где-то возле фольварка. Это разведка партизан проверяла боем силы противника.

Отряд рассредоточился. Одна его часть во главе с Лукашевичем пошла в обход легионеров, засевших в селе, другая под командой Олеся двинулась в атаку.

— За мной, товарищи! Вперед, на врага!

Повстанцы двинулись лавиной за командиром, выбили легионеров с занятых позиций, смяли их ряды, погнали в сторону села. Олесь настиг легионера, ударил саблей, пустился за другим. Наперерез ему верхом на вороном рысаке выехал офицер. В нескольких шагах пробежал, волоча за собой винтовку, Хамлович.

Олесь и офицер скрестили сабли. Хамлович, укрывшись под плетнем, навел винтовку на партизанского командира.

— Теперь-то ты от меня не уйдешь, — шептал он, задыхаясь от злобы. — На мою власть, на мою землю посягнул? Будет тебе и власть, будет и земля.

Руки старосты дрожали. Пальцы нащупали спусковой крючок. Раздался один выстрел, затем второй. Но Олесь твердо сидел в седле и, повернув коня в сторону, снова направился на офицера. Лошади встали на дыбы. Послышался звон сабель, и через миг пилсудчик вывалился из седла.

Олесь окинул взглядом место боя. В синем свете луны мелькали люди: перемешались и свои и враги. Впереди за грузным пилсудчиком гнались Ирина и Платон. В стороне, размахивая винтовкой, как дубиной, отбивался дед Дмитрий от окруживших его легионеров. Командир бросился к нему на помощь, срезал одного врага выстрелом, другого ударом сабли.

Но притаившийся за плетнем Хамлович не унимался. Заложив в винтовку новую обойму, он снова прицелился в Олеся и дал несколько выстрелов. Кольнуло в грудь, потемнело в глазах. Не крикнув, Олесь свалился на руки подоспевшего деда Дмитрия.

Когда партизаны с победой вступили в село, по рядам отряда пробежала потрясающая весть:

— Убит командир… Нет больше Олеся…

Словно по команде, двинулись они к месту, где видели последний раз того, кому так верили, за кем шли на смерть. Сомкнулись тесным кольцом вокруг тела командира. Олесь лежал на свитке деда Дмитрия, стоявшего рядом. У его ног светился кем-то прихваченный в фольварке фонарь. Лицо командира казалось живым. На лоб, как всегда, спадала прядь волос. Правая рука была стиснута в кулак, словно чувствовала рукоятку клинка.

Лукашевич бережно приподнял голову друга, поцеловал остывшие губы и закрыл ему глаза.

Пелагея, не отрывая взгляда от Олеся, сказала:

— Ольгу тоже убили, не пожалели даже стариков и грудного ребенка, гады проклятые, только сынишку Рому удалось отбить. — И она громко зарыдала.

Похоронили Олеся с воинскими почестями, рядом положили жену, дочурку, родителей. В ту же ночь овзичане избрали свою трудовую власть — сельский Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов — и поставили во главе его батрачку Пелагею Меланюк.

Перед выступлением повстанцев из Овзичей Лукашевич созвал собрание партийной ячейки. Здесь, кроме Степана и Пелагеи, были Ирина, дед Дмитрий, Платон, Дарья…

— Отряд выступает через полчаса, — сказал Лукашевич. — Идем на соединение с Красной Армией. Пелагея, Дмитрий Иванович и Дарья остаются в селе. Здесь тоже немало дел, нужно поделить землю богатеев, строить новую жизнь… Остальные члены партии пойдут в составе своих подразделений.

Потом встал вопрос о судьбе Ромы, сына Олеся Каменюка.

— Сиротку хочет усыновить отряд, это хорошо, но ездить ребенку с партизанами опасно, и я его никуда не отпущу, — сказала Пелагея.

— Никто тебе такого права не давал, — возразил Платон. — Отряд Рому уже усыновил, отряд и решит, как быть.

— Я его тоже уже усыновила и, как мать, повторяю: никуда и никому увозить его не позволю.

— Да у тебя и средств нет вырастить его, сама голодная, хоть бы своего на ноги поставила, — настаивал на своем Платон.

— При новой власти средства найдутся, а если туго придется, поделимся с ребенком последним куском.

Мнения разошлись, но было решено передать маленького Романа Пелагее.

Партизанский отряд покидал село. Провожали его и старые и малые. Взгляды всех были обращены на Восток. Там в безграничных далях загоралось багряное зарево. А где-то совсем недалеко перекатывался орудийный рокот, он становился все громче, все слышнее. Это Красная Армия выбивала пилсудчиков из Иванова.

Все это предстало перед глазами майора Меланюка… То, что он пережил в черные дни господства пилсудчиков в Западной Белоруссии, и то, о чем не раз ему и его названому брату Роману Каменюку потом рассказывала мать, он помнил хорошо, а теперь, когда пришлось встретить эту женщину в личине интуристки, представилось еще более ярко: забастовка рабочих в фольварке, хитрый Хамлович… необузданная и бесчеловечная пани Зося… остров на Чертовом болоте… незабываемый дядя Олесь и его друзья… Первые радостные дни при новой власти в Овзичах…

Затем перед глазами Николая Меланюка мысленно прошли годы террора белополяков после отступления Красной Армии, тяжелая подпольная борьба, арест матери и ее побег в СССР, служба на границе.

Воспоминания начальника погранотряда нарушил дежурный по штабу.

— Просит доложить о себе лейтенант Каменюк.

— Пригласите.

В кабинет вошел стройный голубоглазый офицер. Вытянувшись, он козырнул майору, но, встретив его приветливую улыбку, спросил:

— Можно вести себя как дома?

— Как тебе удобнее, Рома, так и поступай.

Лейтенант Каменюк сел в кресло, закурил.

— Ну, как ведет себя пани Зося? — спросил он. — Я ведь, собственно, и пришел, чтобы узнать об этом.

— Играет роль ткачихи Сикорской, как по нотам, отпирается от всего и грозится поднять международный скандал за «необоснованное» задержание.

— А что показало содержимое булавки?

— В ней оказался яд.

— Значит, ругать нас не будут за то, что задержали?

— Безусловно. Был бы жив легендарный Олесь, он наверняка поблагодарил бы начальника таможни за бдительность.

Лейтенант Каменюк задумался. Он часто вспоминал отца, хотя помнил его больше по рассказам названой матери Пелагеи. Нередко ему рассказывал об отце и Миколка, особенно любивший вспоминать, как он партизанил под началом Олеся Каменюка.

Майор взглянул на лейтенанта.

«Копия отца… высокий, стройный… глаза голубые, брови, как смоль», — подумал он.

— По-моему, Миколка, ты слишком долго возишься с этой дьявольской женщиной, — нарушил молчание Каменюк.

— В таких делах, Рома, торопиться нельзя, — ответил майор. — Все надо обосновать, доказать.

Названые братья были официальны в обращении только в служебной обстановке, вернее, при подчиненных, а в обычной беседе, несмотря на различие в званиях и возрасте, называли один другого по имени, как в детстве…

— У тебя уже достаточно улик, доказывающих, что она прибыла в СССР вовсе не для туристских развлечений и тем более не для излияния любви к советским людям! — продолжал Каменюк.

— Да, теперь этих улик достаточно. Я только что получил неопровержимые доказательства, что мы имеем дело не с ткачихой Сикорской, а со шпионкой Неродзинской. Сегодня будет последний допрос. Если хочешь, можешь присутствовать.

— Не откажусь.

Допрос начался не сразу. Начальнику погранотряда пришлось выслушать целую тираду возмущений и угроз, с которыми задержанная обрушилась на него, затем быть свидетелем истерики, закончившейся разыгранным обмороком.

— Не теряйте зря времени, пани Неродзинская, нам все известно о ваших злодеяниях, — сказал спокойно Меланюк.

— Никакой Неродзинской я не знаю! Требую немедленно прекратить произвол и освободить меня! — зло закричала задержанная, вытирая со лба холодный пот.

— Ни истерика, ни обмороки вам не помогут. Ответьте лучше на вопросы, которые нас интересуют. Ведь вы находитесь на официальном допросе.

«Интуристка» попросила воды, выпила.

— Задавайте ваши вопросы, только отцепитесь вы от меня со своей Неродзинской.

Меланюк взял ручку, начал издалека.

— Вы капитана Заблотского знали?

— Нет.

— А с полковником Поповичем встречались?

— Нет.

— И не ездили к нему за карателями?

— Повторяю, никакого Поповича я в жизни не видела и не имею понятия, о каких карателях вы говорите.

— О тех, которые с вашего согласия сожгли село Овзичи, взорвали землянку с заложниками, убили Казимира. Или вы и Казимира не припоминаете?

— Нет.

— С Олесем Каменюком тоже никогда не встречались?

— Нет.

— А с Лукашевичем Степаном?

— Тоже нет.

— А не расскажете ли вы, как вам удалось разжалобить председателя Овзичского Совета Пелагею Меланюк и удрать из фольварка в Варшаву?

— Перестаньте мне задавать дурацкие вопросы, — допрашиваемая блеснула злыми глазами, правая щека с родинкой передернулась, — иначе я не стану отвечать!

— Жаль, что она не дожила несколько месяцев, а то вы бы ее увидели еще раз…

Лейтенант взволнованно прошелся по кабинету. Майор закурил.

— Перед вами сын Олеся, лейтенант Каменюк, а я сын Пелагеи Меланюк. Вам это ни о чем не напоминает?

— Абсолютно ни о чем.

Начальник погранотряда приказал пригласить Лукашевича. Это был уже не тот Степан Лукашевич, которого знали в фольварке, но чувствовал он себя бодро, и каждый фольварчанин только по одним жестам распознал бы в нем кузнеца пани Зоси, председателя стачкома, партизанского комиссара.

— Вы встречали когда-нибудь этого человека? — спросил майор у «интуристки».

— Я уже говорила в таможне, что впервые увидела его, когда он привязался ко мне на вокзале.

Майор Меланюк и Степан Лукашевич приводили десятки фактов, изобличающих задержанную как Зосю Неродзинскую, но она все категорически отрицала и снова закатила истерику.

— Перейдем ближе к делу, — сказал Меланюк, когда допрашиваемая снова успокоилась. — Вы в СССР когда-нибудь жили?

— В СССР я первый и последний раз!

— Что последний раз, мы в этом не сомневаемся.

— Я прошу вас прекратить издевательства над беззащитной женщиной, — простонала допрашиваемая.

— Никто над вами не издевается. С вашего позволения, я задам еще несколько вопросов. Кому вы пересылали секретные сведения и фотопленки о наших оборонных объектах, когда жили в Москве?

— Я там никогда не жила и ничего подобного не делала.

Майор встал, подошел к сейфу. Взяв конверт с фотографиями, он вернулся к столу.

— Посмотрите, пожалуйста, на эти фотографии, они вам ничего не говорят? — он положил перед допрашиваемой несколько снимков с ее изображением на улицах Москвы и дома в кругу знакомых.

Задержанная долго рассматривала их в задрожавших руках, а потом отбросила в сторону, спросила:

— Как они к вам попали?

— Это не так важно. Значит, вы все-таки бывали в Москве?

— Бывала.

— А своего агента номер два, одного из ваших мужей, подвизавшегося под именем инженера Симонова, помните? Не знаете и такого? А как же вы умудрились с ним так любезно беседовать? Нате посмотрите, правда ведь, удачная фотография? Могу доставить вам удовольствие прочесть и его показания.

— Он здесь?!

— Нет, снимки и показания мне сегодня доставили самолетом из Москвы. — Меланюк достал из стола протокол.

Белые длинные руки шпионки потянулись к бумаге. Она быстро прочла написанное, посмотрела на знакомую подпись и, отбросив протокол, процедила сквозь зубы:

— Ну и негодяй!

Меланюк положил в стол фотокарточки и протокол допроса агента Неродзинской и, пододвинув к ней ручку и чернила, сказал:

— Пани Неродзинская, пишите показания, ведь вам все теперь так же ясно, как и нам.

Шпионка выпрямилась, лицо ее стало каменным, морщинки расправились, но потом она вся осунулась и взяла ручку.

Когда допрос был закончен и протокол подписан, майор спросил Зосю Неродзинскую:

— А не скажете ли, как вы собирались использовать булавку с ядом?

— При безвыходном положении я ее предназначала себе, а вообще рассчитывала на таких, как вы. — Она, сжав кулаки, тяжело вздохнула. — Как жаль, что я не уничтожила вас обоих еще маленькими!

Когда Зосю Неродзинскую увели, лейтенант Каменюк сказал, обращаясь к Лукашевичу и названому брату:

— И ползают же по земле такие гадюки!