Из окон панских покоев струился яркий свет. Вокруг дома ложились зеленоватые блики, напоминая дождевые лужицы. В глубине особняка слышались звуки рояля и пьяные голоса гостей, прибывших отметить день ангела молодой хозяйки фольварка: Зосе исполнилось двадцать пять лет.

Хамлович сидел на веранде и, тупо глядя на стол, сплошь уставленный винами и закусками, заплетающимся языком напевал:

Во дворе послышались шаги. Староста вздрогнул.

— Кто здесь? — спросил он, немного оправившись.

— Часовой, — ответили из темноты.

Хамлович облегченно вздохнул, оглядываясь вокруг. Заметив, что на веранде остался один, он перевел взгляд на дверь, выходившую в покои, и с обидой подумал: «Относятся ко мне, словно я простой мужик… бросили, как какое-то непотребье».

На веранду, вальсируя и о чем-то весело болтая, выскочили пани Зося и Заблотский, не без успеха волочившийся за молодой помещицей. За ними пришли и гости. Вскоре все они сидели за столами.

— Так жить дальше невозможно, — обратился к Заблотскому помещик Христиновского фольварка. — В своем имении бояться каждой тени — это ужасно. Нужно принять неотложные меры, пане капитан. Чтобы мы могли спокойно спать, надо если не ликвидировать, то хотя бы обезглавить шайку.

— Да, да… И в первую очередь следует избавиться от этого самого Олеся. Я его только два раза в жизни видела, но убедилась, что человек он очень опасный, — поспешно подтвердила пани Зося.

— Я солидарен с их ясновельможностью, — поклонился Хамлович.

Заблотский обвел присутствующих воинственным взглядом:

— Могу заверить вас, Панове, что волноваться вам нечего. Не позже, как сегодня на зорьке, Каменюк и Лукашевич будут висеть на надежном суку. Остров уже окружен и, если бандиты не сдадутся, будет взят штурмом. Предусмотрено все решить одним ударом. За ночь будут прочесаны все ближайшие леса, а в селе и экономиях все перевернем вверх дном. Если забастовщики и мужики не выдадут своих главарей, от Овзичей я не оставлю камня на камне…

Гости и хозяйка выпили за удачу пана капитана.

Беседа оживилась и приняла другое направление. Заговорили о заманчивом будущем, которое каждый рисовал по-своему. Именинница мечтала о всеобщем внимании и почтении, о шумных балах, Заблотский — о шляхетской Польше, далеко простирающейся на Восток, и поездке в Монте-Карло… Кто-то заговорил о забастовке.

— Эти комитетчики еще могут оказаться полезными в поимке Олеся и Лукашевича. Не правда ли, капитан? — спросила Зося.

— Я не совсем понимаю вашу ясновельможность.

— Надо допросить их и попытаться склонить на нашу сторону, а если не выйдет — в преисподнюю! И сделать это я хочу сейчас же.

Неродзинскую поддержали.

— Только нужно начать допрос с Ирины, — продолжала пани Зося.

— А почему бы не с Казимира? — предложил Хамлович. — И здорово же вы, говорят, разыграли роль влюбленной — сам Лукашевич пошел на приманку. Посмотрим, что теперь запоет этот полячок-дурачок.

— Щенок щенком и остается, а посмотреть на него действительно будет интересно, — ответила Зося. — Но все же я предпочитаю начать с Ирины — у нас в руках ее мать…

— Довод веский, — согласился Заблотский. — Что же касается Казимира, то его нужно прикончить без допроса. Теперь он больше нам не понадобится.

У ворот послышались голоса, кто-то спрашивал капитана. Заблотский сбежал по ступенькам во двор.

— Задержали вестового из какого-то ревкома, — сказал он, возвратясь.

Неродзинская встала из-за стола, подошла к капитану, вскрывавшему пакет, бегло прочитала адрес:

«Овзичи. О. Каменюку».

Вынув из конверта небольшой листок бумаги, Заблотский прочел его и молча передал Зосе. Там было написано:

«Поднимайте села и фольварки на борьбу с шляхтой и кулачьем. Немедленно наступайте на имение Неродзинской, на Овзичи и пробивайтесь в район Иванова на соединение с Красной Армией. На фронтах события развиваются хорошо. Действуйте смелее, не теряйте ни минуты. Помощи легионерам не пришлют. Ревком».

— Что же теперь делать? — спросила пани, возвращая Заблотскому пакет.

— Сразу принять решение затрудняюсь, — растерянно ответил капитан. — Надо допросить задержанного.

— Это верно, — согласилась Зося и обратилась к заволновавшимся гостям: — Прошу не беспокоиться… Ничего особенного не случилось.

Заблотский приказал привести задержанного. Вошел Андрей. Каратель шагнул к нему, посмотрел в большие синие глаза.

— Говори, где находится этот ваш ревком? Кто им руководит?

— Напрасно стараетесь, — ответил Андрей тихо. — Все равно вы от меня ничего не узнаете.

Заблотский со всего размаха ударил парня в лицо.

— Ну?! — кричал он, потрясая перед глазами Андрея измятым пакетом. — Ты скажешь, наконец, кто подписал эту мерзкую бумажку?

— А вы, видать, спьяна не можете и прочитать? Там же написано, — сказал Андрей. Из его рта показался ручеек крови.

— Так ты еще острить вздумал, негодяй! — прохрипел Заблотский. Он бросился на парня и бил его, пока не устал. Ему усердно помогал Хамлович. Тем временем Неродзинская увела всех женщин в гостиную и быстро вернулась обратно.

— И зачем мучить себя, — сказала она Андрею, пожимая плечами, — признался бы, и на этом конец… Тебе ли лезть в политику?

Андрей не ответил.

— Ты у меня заговоришь, мерзавец! — бесился Заблотский. — Не такие попадались, и тем языки развязывал.

Приказав легионерам и Хамловичу держать Андрея, он, резко заломив ему руки назад, дернул их вверх. Андрей стиснул зубы, застонал и, сделав резкое движение, ударил офицера ногой в живот. Заблотский схватил револьвер, а потом, оправившись, навалился на беднягу, свалил его на пол и долго с остервенением топтал ногами. Пани Зося молча наблюдала за всем, что творилось, лицо ее выражало холодное спокойствие, а порой нескрываемое удовольствие.

К веранде подбежал управитель.

— Несчастье, ваша ясновельможность! — проговорил он задыхаясь.

— Какое еще несчастье?

— Опустели казармы… Остались только два-три старика… говорят, что все ушли в лес. Сам Лукашевич приходил…

Неродзинская побледнела. Заблотский опустился в кресло и, взглянув на Андрея, сказал легионерам:

— Если еще живой, расстрелять.

Потом он выпил бокал вина и быстро выбежал во двор.

— Вы куда? — окликнула его Неродзинская.

— Пойду в подвал… покончу с комитетчиками…

— Да, пожалуй, с ними больше возиться не стоит.

Андрей знал, что среди заключенных в подвале находится и Ирина. Он рванулся вперед, но тут же потерял сознание. Пани Зося, проходя в гостиную, плюнула ему в лицо.

— Возвращайтесь, Нестерович, в село и беритесь за мужиков по-настоящему, — сказала властно помещица Хамловичу. — Возьмите заложников и бейте, мучьте их, делайте, что хотите, но чтобы Олесь был схвачен…

Фирс закрыл за ними дверь.

Староста, выполняя требование пани Зоси и Заблотского, устраивал вместе с легионерами ежедневные обыски и облавы, требовал от мужиков выдачи партизанского вожака и, ничего не добившись, жестоко наказывал их. Особенно издевался Хамлович над Ольгой и стариками Олеся.

После массовой облавы он собрал оставшихся в деревне взрослых и объявил последний срок, установленный для поимки партизанских руководителей.

— Через три дня Каменюк и Лукашевич должны быть кардинально пойманы, — сказал он. — Если это не сделаете, пощады не будет никому. Пока ограничимся заложниками. Берем для аситуации каждого десятого жителя и сверх того отца, мать, жену и детей Каменюка.

Вечером того же дня всех заложников собрали в опустевшую землянку Пелагеи. Возле нее был выставлен усиленный наряд легионеров. Крестьянам под расписку объявили приказ Заблотского. В нем говорилось:

«Если по истечении трехдневного срока преступники не будут переданы в руки властей, землянка вместе с заложниками будет взорвана».

Когда Миколка пригнал с пастбища скот, его домой не пустили. Мальчика остановил часовой шагах в двадцати от землянки и, щелкнув затвором, приказал удалиться.

— Так это же наша землянка, — ответил Миколка.

— Проваливай, тебе говорят! Здесь сидят заложники.

Миколка молча побрел пустынной улицей. Он растерянно поглядывал на слепые окна землянки. «Мама, где она теперь? Что мне одному делать? Куда идти?» — думал в отчаянии пастушок. Он ушел бы к партизанам, нашел бы там мать, но как узнать, где они находятся? Кто может сказать об этом?

Когда Миколка проходил мимо землянки деда Дмитрия, его кто-то окликнул, Мальчик от неожиданности вздрогнул, но, увидев во дворе приветливую бабку Дмитриху, обрадовался и, не ожидая приглашения, повернул в калитку. Поклонившись, он хотел, было, спросить, не слышала ли она чего-нибудь о его маме, но слова комом застряли в горле, и слезы потекли сами собою.

Старушка засуетилась, взяла Миколку за руку, увела в землянку. Взглянув доверчиво в глаза старушки, ласково гладившей ладонью его мягкие белесые волосы, Миколка спросил, шмыгнув носом:

— Бабушка, а бабушка, чи вы не скажете, где теперь находится моя мамка?

— Не скажу, родименький, — ответила грустно старушка.

— Вы же знаете, где она, там и ваш дедушка, — стоял на своем Миколка.

— Знаю, а сказать не могу. Не велено, — ответила строго Дмитриха. — Да и не нужно тебе это знать…

Миколка долго упрашивал бабку Дмитриху, но она была непреклонна. Убедившись, что так от нее ничего не удастся добиться, мальчик решил пойти на хитрость.

— Я был сегодня в фольварке, — сказал он как можно серьезнее. — Видел там старшего забастовщиков, и мне велено обязательно повстречаться с дядей Олесем, передать ему кое-что. Неужели же вам тяжело сказать, где он?

— Не дури, родименький, старший забастовщиков лучше меня знает, где Олесь. У него и спроси…

— Он не знает, бабушка. Знают только арестованные комитетчики, да к ним не пробраться.

Дмитриха задумалась.

— А что же он, этот старший, велел передать Олесю?

— Говорить, бабушка, не велено, это военная тайна, — шепнул Миколка.

— Коли так, то и у меня военная тайна, — ответила, хитро улыбнувшись, старушка и, прижав голову Миколки к груди, сказала:

— Мне тоже тяжко, родименький мой, как и тебе. И я тоже пошла бы к ним, но туда теперь добраться нельзя.

— Не бойся меня, бабушка, скажи, где они, — умолял Миколка, — убьют, а никому не откроюсь.

— На острове они, сынок, посреди Чертова болота, — сказала Дмитриха наконец, — но туда не попасть… Только одна дорога на тот остров — по ней мужики на сенокос ходили, но ее захватили каратели…

— Я знаю туда другую дорогу, бабушка! — закричал радостно Миколка.

— Другую дорогу? Ты знаешь другую дорогу? — спросила недоверчиво Дмитриха. Вдруг она схватила Миколку за плечи, стала целовать его, всхлипывая и приговаривая: — А не обманываешь? Ты понимаешь, что это означает?

— Нет, бабушка, не обманываю.

И мальчик рассказал, как однажды, потеряв старостина барана, напал на его след и добрался до острова.

— Правда, от того места, где я догнал барана, до берега будет аршин десять, придется на животе ползти по болотной трясине, но я не боюсь.

Бабка Дмитриха рассказала Миколке все, что следовало передать Олесю об овзичанах, дала ему на дорогу харчей, собрала узелок деду, в который, кроме съедобного, положила табачку, иголку с ниткой, теплый платок.

— У дедушки поясницу ломит, — объяснила она, заметив, что паренек недоуменно поглядывал на платок. — Там ведь небось на сырой земле спать приходится. Так ты объясни, что это для поясницы, чтобы обвязал он… А вот и булавка…

Мальчик, понимающе кивнул головой.

Несколько минут спустя бабка Дмитриха проводила Миколку за калитку, молча посмотрела на дорогу, прошептала:

— Да храни тебя господь-бог…

После нападения легионеров на остров в жизни партизан произошло много перемен. Приток пополнения в отряд приостановился. Боясь оставить бойцов без продуктов, запасы которых быстро истощались, Олесь резко сократил норму их расходования. Был установлен строгий военный порядок не только в подразделениях отряда, но и в невойсковом поселении, — так повстанцы называли еловый пригорок, где разместились со своим бедным скарбом семьи бежавших к Олесю крестьян. Свободные от нарядов люди ежедневно проходили военную подготовку.

Изменения в жизни партизан быстро сказались на их настроении. От шалаша к шалашу поползли слухи, сеявшие сомнения в успехе восстания. Говорили даже, что возникли серьезные разногласия между командирами.

В надежде найти другой проход через болото люди старательно осматривали берега острова и, возвращаясь ни с чем, с тоской поглядывали в сторону покинутых Овзичей. Не раз с этой целью обошел остров и Олесь, но безрезультатно — вокруг лежала непроходимая необъятная трясина.

Две попытки вырваться из западни по захваченной легионерами тропке окончились неудачей. И хотя об этом напоминали три свежих могилы партизан, в отряде все чаще стали раздаваться требования — ударить в лоб. Больше всех за это ратовал дед Дмитрий, но Олесь не соглашался со стариком и продолжал поиски другого пути для отхода с острова.

Однажды, когда Олесь ушел на очередное обследование болота, дед Дмитрий созвал сторонников лобового удара.

— Олесь — хороший человек, — повел речь старик, — он жалеет людей, да только эта жалость может погубить отряд.

— И погубит, если мы сами не расчистим себе дорогу, — поддержали его собравшиеся.

— Правда, так не по дисциплине будет, — почесал затылок дед Дмитрий, — но не отсиживаться же мы пришли на этот проклятый остров.

Через час они напали на заставу легионеров. Каратели встретили партизан сильным огнем, нанесли им большие потери — шесть человек было убито, двенадцать ранено. Спас положение Олесь. Услышав стрельбу, он прибежал на стоянку, возглавил основные силы и сбросил легионеров в болото.

— Что вы наделали, Дмитрий Иванович? — спросил Олесь у старика. — Кто будет расплачиваться за смерть погибших товарищей?

— Ответит виноватый, я отвечу… Наказывай, как положено по Уставу военному, — ответил дед Дмитрий. — Только не сделай этого я — сделали бы другие. Послушай, что бойцы говорят. Святого дела, сказывают они, ради которого шли к тебе, не сделают и жизнь не за понюх табаку потеряют… Так-то…

Олесь посадил деда Дмитрия под арест, а вопрос о нем вынес на общий суд. Старику угрожал расстрел, но его простили.

Эта история заставила Олеся еще раз задуматься над создавшимся положением. Он понимал, что дальнейшее бездействие может привести отряд к гибели.

Было решено оставить на острове для удержания позиции небольшую группу партизан, а остальным силам ночью пробраться через Чертово болото тем путем, по которому возвращался на остров Олесь.

Когда все приготовления были сделаны и партизаны начали прощаться с семьями, Олесю доложили, что на противоположной стороне острова дозор обнаружил какого-то мальчика. Утверждали, что он появился со стороны, противоположной тропе, и идет прямо в лагерь.

Через несколько минут в блиндаж Олеся партизаны ввели Миколку. Он был весь в грязи, болотной тине и настолько устал, что не мог даже рассказать о том, что творилось в селе, хотя ему очень хотелось это сделать. Засыпая на коленях матери, он шептал улыбаясь:

— Мама, я вам нашел вторую тропку… Бабушка Дмитриха послала дедушке харчей и теплый платок… А в нашу землянку посадили заложников…

На следующий день утром Миколка повел Олеся и небольшую группу партизан к месту, где ему удалось пробраться на остров.

— Вот это самое место! — указал пастушок на безлесную полоску болота. Там, где кочки поближе одна к другой, я перепрыгивал, по мху вот до той ольхи полз на животе, — звенел его голос. — А за ольхой и тропка начинается…

Партизаны осмотрели трясину, лежавшую между тропинкой, по которой прошел Миколка, и твердой почвой острова.

Она оказалась неширокой, метров десять-двенадцать, но без риска пройти по ней было нельзя. Миколка пополз по угибавшемуся мху, командир отряда последовал за ним. До ольхи они добрались быстро, но партизаны видели, что и малышу и особенно Олесю на этом коротком пути много раз угрожала опасность. Были секунды, когда казалось, что их вот-вот засосет притаившееся болото.

— Ну как, можно пройти отряду? — спросила, облегченно вздохнув, Пелагея, когда командир и Миколка вернулись обратно.

— Нелегко, но можно, — ответил Олесь. — Правда, дорогу кое-где промостить нужно.

Несколько часов спустя отряд благополучно переправился через трясину. Прощаясь с Пелагеей, которая оставалась за главную на острове, Олесь сказал:

— Мало оставляю тебе бойцов, но уверен, что противник на остров не пройдет. Когда вернется Андрей, немедленно направляй его ко мне. Новое место нашего расположения — три старых дуба, ты их хорошо знаешь…

Олесь поцеловал ее, попрощался с провожавшими бойцов женщинами и, добравшись до ольхи, быстро пошел по тропке.

— За мной, шагом марш! — донесся до провожавших его голос, и растянувшийся змейкой отряд исчез в редкой болотной поросли.