Степан Лукашевич выздоравливал быстро. Сказывалась забота Олеся и его друзей. Но, пожалуй, наиболее исцеляющей была та радость, которую он испытывал при появлении каждой новой группы людей, прибывших на остров из фольварков и деревень. Одними из первых к Олесю пришли овзичане. Привела их ночью Пелагея.

— Прибыло новое войско, — доложил командиру дозорный. — Вояки, правда, не совсем опытные, но, даст бог, обвыкнутся.

— Кто из нас опытнее — в темноте не разберешь, — сказал обиженно дед Дмитрий. — А вообще, дело покажет, что и как.

Отпустив дозорного, Олесь приказал разместить прибывших в ельнике. Через час Платон привел в отряд группу рабочих, с ними пришла и Марфа, вдова Тодося Лукашевича, со своими детьми. Рабочие были вооружены косами, топорами, вилами. Винтовку принес только Катрич. Но в отряде радовались приходу каждого нового бойца — вооруженного и безоружного.

Пока Степан устраивал Марфу с детьми и других семейных партизан, Олесь беседовал с Катричем. Рассматривая принесенную им винтовку с примкнутым штыком, командир спросил:

— Где это тебе удалось ее раздобыть?

— История не особенно интересная, но могу рассказать.

— Расскажи.

— Когда я порешил идти в партизаны, — начал Катрич, — мне запала в голову мысль обязательно явиться в отряд с настоящим оружием. А где его взять? Оно ведь не валяется. Начал я искать дружбу с легионерами, чтобы стать вхожим в их помещение. Тут я и так и сяк, и к одному и к другому, а они — ни в какую. Тогда я решил действовать иначе. Как раз из села на косовицу хлеба пригнали мужиков. Я, конечно, разношу им водичку, пою их потихоньку, а сам выбираю себе подходящего легионера, чтоб его винтовкой овладеть. И выбрал одного, плюгавенького такого, что двинь кулаком — и дух из него вон. Ну, а жара была, сами знаете, большая. Вот я и решил: «Хоть легионеры и звери, а водички тоже захотят попить». Так оно и вышло. Зовет меня этот плюгавый — а стоял он у края поля, недалеко от леса — и говорит: «Попотчуй холодненькой». — «Попотчую, — отвечаю ему, — только придется из ведерка, кружку затерял». — «Ладно, — говорит, — напои из ведерка». Ну, тут я и стал его поить, даю ведро. Только ему, чтобы нахлебаться, винтовку-то надо поставить. Смотрю, боится, а воды, каналья, хочет. «Давай, — говорит он, — напои меня из своих рук». А я-то как раз об этом и помышлял. Поднес ему ведро к губам да как двину, залил ему глаза, повалил в рожь, вырвал винтовку, приколол его штыком и — давай бог ноги в лесок. Там как раз Платон с товарищами шел, ну, я к ним и пристал.

Рассказывал Катрич с увлечением, партизаны одобрительно кивали головами. Когда все разошлись, Лукашевич сказал Олесю:

— Не нравится мне этот мопс… В историю с винтовкой, хоть она и правдоподобна, я не верю.

— Ты думаешь, его к нам заслали?

— Да. Пани Зося шпионить мастерица.

— Я тоже, признаться, об этом подумал.

Олесь и Лукашевич долго не могли решить, как поступить с Катричем, и, наконец, договорились оставить его в отряде, но взять под строгое наблюдение. Однако недоверие к Катричу пошатнулось на следующий же день. Разведчики сообщили, что легионера в поле действительно убили и сделал это Катрич. Его поведение в отряде тоже не подтверждало подозрений. Задания он выполнял аккуратно, при первой же вылазке принес важные сведения из фольварка. Скоро ему стали доверять наравне с другими.

Как-то после строевого занятия, которые в отряде проводились каждый день, Катрич спросил у Олеся:

— А чи не кажется вам, товарищ командир, что мы мало тревожим карателей? Создается впечатление, будто мы боимся их.

— Что же ты предлагаешь? — ответил вопросом Олесь.

— Предлагаю выбрать удобный момент и напасть на гнездо Неродзинской… Пора уже отомстить этому жандарму в юбке.

Катрича поддержали многие, настаивали на немедленном нападении на карателей и были явно недовольны заявлением командира, что делать это пока рано.

— А зачем же вы нас собрали? — наседали они на Олеся. — Или, может быть, вам панов жалко стало?

Эти слова озадачили Олеся. Задумавшись, он углубился в лес и не заметил, как дошел до болота, через которое вела «проходная», как теперь называли в отряде тропку, соединявшую остров с землей.

«Катрич предлагает напасть на фольварк… А не провокация ли это? — думал командир партизан. — Если и не провокация, то что это сейчас может дать? Нет, с такой операцией пока нужно обождать».

Из задумчивости Олеся вывел шелест ветвей в молодом березняке, ему навстречу вышла Пелагея, возвращавшаяся из разведки.

— Ну, что нового в селе? — спросил Олесь.

— Сейчас доложу, — сказала Пелагея, стирая с лица пот, словно хотела смыть разбросанные по щекам маленькие, как маковые зерна, веснушки. — Большое дело есть, Иванович…

— Ну, ну, рассказывай!

— Завтра ночью будет проходить поезд с боеприпасами на фронт. Мне об этом сообщил один железнодорожник, поезд надо взорвать…

— Чем? — спросил Олесь.

— Об этом уж ты подумай, — развела руками Пелагея. — Только пропустить поезд на фронт никак нельзя.

С минуту шли молча. Каменюк вдруг остановился и коротко глянул на Пелагею. Она уловила тревогу в его глазах. «Об Ольге думает», — решила она и ласково сказала:

— О своих не беспокойся, Иванович, у них все пока хорошо.

Вернувшись в лагерь, Олесь рассказал Лукашевичу о разговоре с Катричем и Пелагеей, а некоторое время спустя друзья сидели за самодельным столом в блиндаже и сосредоточенно разрабатывали план первой боевой операции — нападения на воинский эшелон пилсудчиков. Замысел был несложен: предстояло просто разобрать рельсы, так как ни бикфордова шнура, ни взрывчатки в отряде не было.

— Вот если бы раздобыть гаечный ключ, — озабоченно сказал Лукашевич.

— Гаечный ключ есть, есть даже лом, я принес из фольварка.

Лукашевич с восхищением посмотрел на Олеся.

Когда план операции был разработан, заговорили об исполнителях. Перебрали десятки фамилий. Зашла речь и о Катриче, но Олесь и Лукашевич сошлись на том, что доверять ему такое ответственное дело пока нельзя. Выбор пал на Платона и Андрея.

— Я тоже должен пойти с ними, — сказал вставая Олесь, — это ведь первая операция, а оба они еще неопытные.

В тот же день Олесь побывал на станции, поговорил с нужными людьми и к вечеру вернулся на остров. Поезд должен был проходить около полуночи, поэтому сборы заняли буквально несколько минут. Партизаны не знали, куда направлялся командир с Платоном и Андреем, так как это держалось в строгом секрете, но понимали, что идут они выполнять важное боевое задание и, не скрывая, завидовали им. Катрич, улучив момент, подошел к Платону.

— Видать, на опасное дело идете? — спросил он.

— По-видимому, — уклончиво ответил Платон.

— А чего ты со мной так разговариваешь? Я о тебе как о друге беспокоюсь, а ты… Как будто не вместе пришли в отряд?

— Хоть и вместе, а военная тайна — есть военная тайна.

— Молодец, Платон, — похвалил Катрич, — так нужно всегда поступать и, мурлыкая «Сама садик я садила», отошел в сторону.

…Олесь и его товарищи к намеченному времени были у насыпи возле крутого поворота железной дороги, проходившей по болотистой местности. Осмотревшись, они выбрали наиболее подходящий скат рельсов и принялись за работу. Платон и Андрей быстро отвинтили гайки, развернули ломом рельсы, а Олесь наблюдал, не появится ли путеобходчик или патруль.

Когда рельсы были отведены в сторону болота, партизаны укрылись в кустарнике и не сводили глаз с железнодорожного полотна. Минуты тянулись медленно, они казались часами. Хотелось обменяться словом, хотелось покурить, но разве можно было?

Наконец Андрей услышал едва уловимый звук. Он становился все отчетливее, все слышнее. Было ясно, что поезд приближается, только шел он, как казалось партизанам, так медленно, что невольно закралась мысль: не проверяют ли впереди исправность пути?

Но вот показалось два огненных глаза паровоза, и он, рассекая темноту, стал приближаться. Андрей перевел взгляд на Олеся и Платона.

«Сейчас — взрыв… Уцелеют ли они? Увижу ли я свою Иринку? — забеспокоился он. — А вдруг белополяки заметят разобранное полотно и остановят поезд. Что тогда? Тогда проберусь в вагон, загруженный взрывчаткой, и подорву его спичками…»

В это время раздался лязг железа, треск дерева, а затем оглушительный взрыв, отбросивший Андрея в болото. Быстро выбравшись из трясины, он отполз в лес, на место, где партизаны условились встретиться при любом исходе операции, но Олеся и Платона там не оказалось.

Взрывы на железной дороге продолжались долго. Вместе с оглушающим грохотом иногда до слуха Андрея доносились дикие крики обезумевших пилсудчиков. А над грудами вагонов и платформ, разрывая ночную тьму, полыхал слепящий огонь, быстро пожирая все на своем пути. От эшелона пламя бежало по траве, перебрасывалось на деревья.

Совсем недалеко открылась беспорядочная стрельба. Пули свистели у Андрея над головой, по лесу бежали солдаты, а два каких-то человека устремились наперерез ему — к единственной тропке, по которой можно было отойти. Андрей сжал обрез, поднялся, мгновение постоял и вдруг побежал прямо на тех двух, что оказались впереди.

Первая боевая операция партизан прошла удачно: вражеский эшелон с боеприпасами был взорван, его охрана наполовину перебита. Два человека, которые перерезали Андрею дорогу, оказались Олесем и Платоном. Увидев товарища, попавшего в беду, они увели его в чащу леса. К утру все трое благополучно прибыли в отряд.

Весть о взрыве воинского эшелона и о других действиях партизан быстро разнеслась по селам и фольваркам. Об Олесе и его боевых товарищах заговорили по всей округе. Отряд с каждым днем креп, пополнялся новыми бойцами и оружием, накоплял боевой опыт, готовился к решительной схватке с карателями.

Степан за это время совсем поправился и уже без посторонней помощи передвигался от блиндажа к блиндажу. Когда Олесь уходил в разведку, к бастующим товарищам или отлучался для выполнения оперативных заданий, Степан оставался в лагере за командира. Так было и сегодня. Уходя в имение Неродзинской, Олесь сказал другу:

— Оставайся на хозяйстве, комиссар. Со мной пойдет Катрич… Надо дать указания товарищам по партячейке.

— Счастливого пути, командир. Только не советовал бы я тебе брать этого человека. Все-таки он какой-то нехороший…

— Боюсь, Степа, что ты неправ.

— А я боюсь, друже, что неправ ты.

Они никогда не договаривались о распределении обязанностей. Случилось это как-то само собой: первые повстанцы, прибывшие на остров, назвали Олеся командиром, а Степана — комиссаром, и ни они, ни их товарищи, приставшие к отряду позже, никогда и не подумали, что могло быть иначе. Правда, назначение Олеся командиром отряда, а Лукашевича — комиссаром недавно подтвердил от имени уездного ревкома Сергей Михайлович, находившийся в районе Иванова, но издавать специальный приказ об этом уже не было надобности.

Степан проводил Олеся и Катрича за линию старых окопов, по пути проверил посты, осмотрел местность. Возвратясь в лагерь, обошел блиндажи. У одного из них столкнулся с Андреем.

— Ты чего не спишь? — спросил Степан строго.

— Не до сна мне, товарищ комиссар.

— Все по Ирине тоскуешь?

— Тоскую, Степан Васильевич. А главное, боюсь за нее. Послали бы меня в фольварк на разведку, я ведь не хуже Катрича.

— Согласен, — ответил в раздумье Лукашевич. — Но тебе, брат, придется выполнить задание поважнее — пойдешь к Сергею Михайловичу.

Вдруг он умолк и пристально посмотрел в темноту, туда же устремил свой взгляд и Андрей: к блиндажу бежал дозорный.

— На остров пробираются легионеры! — доложил он Лукашевичу, с трудом переводя дыхание. — Человек пятьдесят.

Через несколько минут весь отряд стоял в строю, на левом фланге маячила сутулая фигура деда Дмитрия. Среди женщин в строю были Пелагея, Дарья и Марфа. Изложив кратко обстановку, Степан оставил за старшего в лагере Андрея и с основной частью отряда двинулся навстречу врагу.

Кругом стояла тревожная тишина. Партизаны молча, еле поспевая, шагали за Лукашевичем, удивляясь, откуда у этого щуплого, еще не совсем оправившегося от ранения человека столько энергии. Вскоре Степан заметил черные медленно двигавшиеся точки: одни из них виднелись на болоте, другие — на кромке острова. Он понял, что медлить нельзя ни минуты.

Бой разгорелся внезапно и длился не более получаса. Легионеров, успевших выбраться на остров, партизаны встретили дружным огнем, прижали к земле, а затем сбросили в болото. Каратели, скопившиеся на узкой тропе, служили хорошей мишенью для партизан и вскоре, понеся большие потери, отступили.

В этом бою особенно отличился дед Дмитрий. Когда решался исход схватки, он по шею в болоте добрался до полянки, с которой было удобно обстреливать противника, и открыл оттуда огонь. Это вызвало панику, стоившую жизни многим из врагов. Одного легионера он приволок на остров.

Лукашевич, оставив заградительную группу у тропы, направился с отрядом в «штаб», как теперь партизаны называли свою стоянку. Дорогой он думал о нависшей опасности, об Олесе, который мог угодить в лапы карателей. Но больше всего его тревожила мысль о том, как легионеры сумели так быстро напасть на след партизан и обнаружить их местопребывание.

Войдя в блиндаж, Степан зажег каганец и приказал ввести пленного. Ретиво охранявший его дед Дмитрий немедленно исполнил это приказание. Вслед за легионером в блиндаж ввалилось несколько партизан. Среди них были Пелагея и Дарья.

Пленный — рыжий, кривоногий — трусливо подошел к Степану.

— Сколько сабель в карательном отряде? — спросил без всякого предисловия комиссар.

— Сто двадцать, — ответил легионер хриплым голосом.

— Кто указал дорогу к острову?

— Говорят, какой-то партизан донес Неродзинской.

Степан вздрогнул, вспомнил гнусавое мурлыканье «Сама садик я садила…», сжал до боли зубы. «Подлец, — подумал он о Катриче, — видно, и Олеся выдал».

— Подкрепление ждете?

— Нет, — обреченно ответил легионер и, встретив пылающие злобой глаза Дарьи, затоптался на месте — ведь это он гнался за ней по огородам в первую ночь хозяйничанья карателей в Овзичах.

— Не человек, а уродина какая-то, — сплюнула Дарья. — А ведь зверь, ей-богу, зверь… Еле вырвалась из его лап. И землянку мою уничтожил, гад!

Допрос продолжался недолго, но перепуганный насмерть легионер успел рассказать обо всем, что интересовало Степана. Было ясно, что обстановка сложилась самая неблагоприятная: отряд не только обнаружен, но и закупорен на острове. Если легионеры не сумеют прорваться в расположение партизан, то они могут без особого труда заморить их голодом.

Двигаться ночью по тропке, извивавшейся по болоту, было тяжело и рискованно. Олесь, шедший впереди, часто проваливался в колдобины и, выбравшись из них, молча шагал дальше. Катрич, тащившийся сзади, тоже был молчалив и лишь иногда, забывшись, начинал гнусавить свою песенку. Шел он осторожными, неслышными шагами, далеко вытягивая вперед длинную шею.

Выбравшись из болота, путники остановились возле кудрявой березы, окруженной пышными кустами папоротника.

— Здесь мы расстаемся, — сказал Олесь. — Я пойду в село, а ты направляйся в фольварк. — Передай Тимофею и Казимиру, чтобы твердо стояли на своем и готовились к восстанию. Сигнал к выступлению я дам днями.

— А если в стачкоме потребуют пароль? — спросил Катрич.

— Не потребуют, они же тебя знают, — ответил после короткого раздумья Олесь. — Возвращаться на остров будем вместе. Встретимся у этой березы через два часа.

Подойдя к Овзичам, Олесь остановился. Длинная узкая улица была пуста. За каштаном показалась отцовская усадьба, там в шалаше жила его семья. Олесь знал, как его ждали дома, но разве мог он рискнуть зайти туда?

Олесь обогнул село с левой стороны и быстро направился к огороду Хамловича. На краю его он заметил небольшую фигуру. Это была Ольга. Олесь расцеловал ее, торопливо расспросил о детях, о здоровье стариков, о ее самочувствии.

— Заждалася тебя, любимый мой, — прошептала Ольга, прильнув к нему. — Думала, что уже не придешь.

— Как так не приду? — ответил Олесь. — А ты давно из дому?

— Ушла еще днем, сейчас наверняка во дворе засада. Следят за каждым шагом, да я тоже не слепая — вижу, что они делают, выбрала удобный момент и ускользнула к бабке Дмитрихе. От нее с час тому пришла сюда. Но я не об этом хотела сказать. Ты уж прости, я так волнуюсь…

Собираясь свидеться с Олесем, Ольга думала открыть страшную тайну, которая ее мучила, рассказать ему, как над ней надругались легионеры. Но теперь она не решалась сделать это. И не столько потому, что боялась своего позора, сколько потому, что должна была сообщить Олесю другую страшную весть, и медлить с нею было нельзя.

— Случилось что-нибудь? — встревожился Олесь.

— Случилась большая беда… У вас в отряде есть предатель.

— Предатель? Кто тебе сказал об этом?

— Часа полтора тому назад в село приходила Ирина. Нашла она меня у Дмитрихи и просила от имени Тимофея дать тебе знать, что Катрича в отряд заслали пани Зося и Заблотский. Каратели теперь знают, где находится отряд, и не сегодня-завтра нападут на вас. Отдан приказ об аресте членов стачечного комитета… Тимофей не знает, что ему сейчас делать: хочет с тобой посоветоваться.

Так встреча с Ольгой оказалась еще короче, чем Олесь предполагал. Выслушав жену, он протянул ей на прощание руку:

— Береги, Оленька, себя и детей. Навещу послезавтра.

Олесь ушел. Мысли не давали ему покоя. Не хотелось верить словам Ольги, но уже было ясно, что произошло большое несчастье.

— Какой подлец, какой негодяй! Хорошо, что я не назвал ему пароль организации.

Олесь обогнул село, направился в фольварк. Уже переступая порог казармы, он понял, что опоздал. Рабочие виновато опускали глаза, молчали. На нарах и на полу валялись пожитки, перетертая солома — следы повального обыска. Стол, за которым обычно сидел дежурный член стачечного комитета, валялся в углу, перекинутый вверх ножками, одна из них была сломана.

Олесь сел на ближайшие нары, его окружили, рассказали о налете легионеров на казармы, об аресте руководителей забастовки.

— Пропало, все пропало, — вздохнул дед Евтихий.

— Нет, не все, — ответил горячо Олесь. — Борьбу надо продолжать до конца. Завтра к вам возвратится Степан Васильевич, а со временем мы освободим всех членов стачкома…

Постепенно забастовщики разговорились, повеселели, но Олесь долго оставаться здесь не мог. Простившись с рабочими, он осторожно вышел из казармы и исчез в темноте.

К кудрявой березе Олесь не пошел, а подкрался к тропке с другой стороны. У самого начала болота он увидел лежащих и сидящих легионеров. Все стало ясно: единственный выход с острова был в руках врага. Партизаны оказались в западне.

Олесь решил любой ценой пробраться в отряд. Но как это сделать? Чтобы попасть на тропку незамеченным, нужно проползти по болоту с полверсты. А это невозможно. При каждом неосторожном шаге он мог провалиться в трясину, при малейшем замедлении движения болото грозило засосать его и похоронить заживо.

И все-таки Олесь пополз. Весь остаток ночи преодолевал он это расстояние, то проваливаясь по пояс в болоте, то снова выбираясь. Наконец достиг тропки, вышел на островок и к утру был в отряде. Степан обнял его, рассказал о ночной схватке с легионерами, а Олесь о предательстве Катрича.

— Ну, а как там наши? Как держатся забастовщики? — спросил Лукашевич.

— Забастовщики держатся, а Тимофея, Казимира и…

Степан резко поднялся.

— Их арестовали… Но забастовка продолжается. Я пообещал им помочь.

— Это обещание должно быть обязательно выполнено, — ответил Лукашевич и, немного подумав, спросил: — Ирину тоже арестовали?

— Тоже. Ее схватили, когда она возвращалась от Ольги, и по приказу Яблонского заволокли в его особняк. «Хорька» никак не покидает мысль овладеть девчиной. Ирина сопротивлялась, как только могла. Ее избили до полусмерти и бросили в подвал — к остальным членам стачкома.

Олесь и Степан решили созвать отряд. Ничего не скрывая, командир рассказал обо всем случившемся. Партизаны заволновались. О Катриче они говорили с ненавистью. Некоторые упрекали Олеся в излишней доверчивости и считали его повинным в беде, обрушившейся на отряд. Олесь не оправдывался, но многие выступили в его защиту.

— Тут виноваты разведчики, а не командир отряда, они донесли, что Катрич убил легионера, — говорили одни.

— Разведчиков тоже нельзя осуждать, потому что легионер действительно был убит, — твердили другие.

— Нас просто перехитрили, — отозвался Олесь.

— Кто же мог подумать, что они дойдут до того, что убьют своего солдата, лишь бы нас обнаружить? — выкрикнул дед Дмитрий.

Олесь попросил партизан дать совет, как лучше выполнить задачу, стоявшую перед отрядом. Было решено искать новый путь через болото, послать Лукашевича в фольварк для руководства рабочими, а Андрея к Сергею Михайловичу за получением указаний.

Труден и опасен был путь Степана и Андрея. Болото десятки раз грозило засосать их в свою пучину, но они, смело глядя смерти в глаза, продвигались вперед. Преодолев самую опасную трясину на своем пути, Лукашевич добрался до ближайшей кочки и протянул руку товарищу, Андрей не рассчитал движения, провалился в яму и стянул Степана с кочки.

Плеск воды услышали легионеры и подняли беспорядочную стрельбу. Не одна пуля пронеслась над головой партизан. Совсем рядом прошлепали тяжелые шаги, прострекотала пулеметная очередь. Выстрелы не прекращались, пока легионеры не осмотрели все проходимые места болота, прилегавшие к занятому ими участку.

Если бы не корень, случайно нащупанный в темноте Степаном, не достигли бы партизаны берега. Корень на их счастье оказался крепким. Степан и Андрей, цепляясь за него, добрались до дерева, а затем, передвигаясь от кочки до кочки, — и до твердой земли.

Прощаясь с Лукашевичем, Андрей сказал о самом сокровенном.

— Если вызволите Ирину, товарищ комиссар, передайте, что я всегда думаю о ней. Коли суждено вернуться, сразу же навещу ее, а не суждено — что ж поделаешь?..

Степан знал, какое опасное поручение шел выполнять Андрей, сказал ему душевно:

— Все передам, Андрейко, обязательно передам.

Застегнув ворот куртки, Степан зашагал к чаще леса, как будто шел на прогулку, а не на такое же опасное дело, как и Андрей.