Миколка больше бежал, чем шел. В темноте все казалось незнакомым, неестественным и вызывало страх. Небольшой кустарник он принимал за приготовившегося к прыжку волка, сломанную ольху — за легионера; даже ручей, пробегавший у гребли, над которым мальчик не раз сиживал днем, вслушиваясь в его журчание, теперь издавал какой-то незнакомый, таинственный шум.

По спине Миколки пробегала дрожь, от ужаса он порой закрывал глаза, но ни разу не подумал вернуться в Овзичи. Мысли были заняты одним: выполнить поручение матери, предупредить дядю Тимофея и его друзей о том, что в фольварк на работу идут крестьяне. Миколка не понимал, что в этом плохого, но знал, что раз их ведет староста, так зло кричавший на мать, — значит, все не к добру.

Вбежав в казарму, пастушок глянул в полумрак. За столом в углу он заметил человека и, узнав Тимофея, дежурившего по стачкому, бросился к нему.

— Дядя Тимофей, Хамлович ведет в фольварк мужиков! — крикнул он на бегу. — Мама наказала: передай, мол, так и так, скажи, чтоб готовились…

— Спасибо, дружок, — ответил тихо Тимофей. — А как же это ты не побоялся идти один ночью?

— Мать предупредила, что это очень важно, — ответил уклончиво Миколка, поглядывая на зашевелившихся на нарах людей, и, вспомнив, как ему ночью было страшно, тяжело вздохнул.

Тимофей собрал стачком. Было решено выслать навстречу крестьянам делегацию, уговорить их вернуться домой, а если не удастся, — просто не допустить к работе.

Через несколько минут рабочие запрудили весь двор. За частоколом, огибавшим фольварк, показались крестьяне с косами, серпами и граблями. Шли они молча, опустив головы, впереди двигались старый Каменюк и Ольга — староста выставил их напоказ, чтобы сбить с толку бастующих.

У въезда в фольварк овзичан встретила делегация стачкома.

— Что же это, братцы, выходит, вы решили погубить нас? — обратился к ним Тимофей. — Неужели вам паны ближе, чем рабочие люди?

— Да мы что? К рабочим мы ничего не имеем и зла им не хотим… Нам бы только сенца немного, — ответил, потупив взгляд, дед Дмитрий.

— А ну-ка, ослобони дорогу! — крикнул Тимофею Хамлович. — Ваша песенка спета! А ежели головы потеряли не совсем, то консолидируйтесь до гурту, так будет лучше.

— Не дождетесь вы этого, пане староста, — сказал зло Тимофей, но, заметив среди крестьян старого Каменюка, Ольгу и Пелагею, умолк. Замешательством Тимофея воспользовалась пани Зося, вышедшая встретить крестьян.

— Принимайте людей, — сказала она Яблонскому.

Овзичане пропустили во двор помещицу, направились за Яблонским к воротам. Тимофей шагнул им навстречу.

— Если не хотите неприятности, пане управитель, идите отсюда прочь! — сказал он спокойно. — А вас, братцы, — обратился он к крестьянам, — прошу ради голодных детей и стариков, доведенных до отчаяния, вернуться на свои нивы… Пока хозяйка не удовлетворит требования бастующих, к работе мы никого не допустим!

У ворот раздался шум, все повернули головы. Казимир запер ворота изнутри на большой замок и заявил, что рабочие никого постороннего во двор не пропустят. К нему подошла пани Зося. Она крикнула, умиротворяюще подняв свои холеные руки:

— Что вы делаете, пан Казимир? Опомнитесь! — и шепотом, подойдя поближе, сказала: — Казик, я тебя прошу, не упрямься… Открой… Так будет лучше и для мужиков, и для нас.

Казимир встретился с ней взглядом, отступил назад.

— Я не могу этого сделать…

— Тебе неудобно перед товарищами? — шепнула она. — Это верно, тогда передай ключ незаметно мне… Ведь ты поляк… И мой любимый… Ну?!

Казимир резко отстранил протянутую руку Зоси.

— Отцепитесь! Ворота я не открою и ключа никому не дам.

Тогда Неродзинская повелела открыть ворота. Казимир отказался исполнить приказ. Разгорелся спор. На подмогу помещице поспешили Хамлович и сержант. Делегаты рабочих во главе с Тимофеем преградили им дорогу. На Тимофея неожиданно набросились Яблонский и Хамлович, при помощи сержанта оттянули его от ворот.

— Лезьте через забор, сбивайте с ворот замок! Запрягайте лошадей и немедленно в поле! — кричала пани Зося крестьянам.

По обе стороны ворот заволновались. Казимир и другие рабочие уговаривали крестьян вернуться домой, а крестьяне советовали рабочим решить спор с хозяйкой после уборки хлеба.

— Мы вам зла не желаем, нам только бы сенца заработать… А пани обещает! — выкрикнул дед Дмитрий.

Первым взобрался на забор Хамлович, за ним Яблонский, потом с полдесятка овзичан. Рабочие поднялись стеной и опрокинули их. Казимир толкнул Хамловича, тот неуклюже скатился на землю.

— Казик, опомнись, пока еще не поздно! — истерически закричала Зося. — Последний раз тебя прошу!

— Наших бьют! — взвыл староста, и толпа, застывшая на миг в оцепенении, вдруг колыхнулась, подступила к воротам. Туда протиснулся и дед Дмитрий.

— Э, братцы, так совсем не годится, — пробасил он. — Мы ведь тоже силу имеем… — Дед Дмитрий был бледен. Взмахнув над головой кулаком, он решительно шагнул к забору. — У вас свое болит, а у нас — свое, — сердито произнес он. — Потому лучше посторонись!

Старик полез на забор, за ним еще несколько крестьян, и это решило исход столкновения. Десятки людей взметнулись над воротами, опрокинутых людей заменяли другие, толпа ворвалась во двор. Забастовщики пытались остановить поток, но овзичане взяли верх.

Через несколько минут широкий двор фольварка наполнился знакомым гулом. Ржали отстоявшиеся кони, тарахтели повозки и лобогрейки, звенели голоса. Неродзинская благодарно посмотрела на старосту, который, не уступая Яблонскому, бойко отдавал распоряжения.

У лобогрейки стояла Ольга. Она беспокойно оглядывалась. Потом, подойдя к свекру, шепотом спросила:

— Что же будет дальше, тятенька?

— А бог его знает, — ответил старик. — Садись, дочка, поедем, другого выхода сейчас нету.

Старый Каменюк сел верхом на лошадь, подождал, пока Ольга взобралась на сидение лобогрейки, и, тронув поводья, молча вслед за дедом Дмитрием направился к воротам. Пани Зося приветствовала крестьян платочком:

— Слава патриотам великой Польши!

Колонна двигалась медленно. Впереди с двумя охранниками ехал Яблонский. Встречая парные и одиночные пикеты бастующих, он поспешно снимал их, неподчинявшихся с остервенением избивал и мчался дальше.

— Зря стараешься, «хорек», вот Олесь подошлет своих ребят, сразу по-другому затанцуешь, — неслось ему вслед.

В последнее время в фольварке и в селе все чаще стали поговаривать о том, что в лесу появились партизаны и что за главного у них Олесь. Прошла даже весть, будто он собирается напасть на фольварк Неродзинской и наверняка помешает штрейкбрехерам сорвать забастовку.

Поэтому и овзичане, и снятые пикетчики с надеждой посматривали на лес и на дорогу, ведущую из Шмаругов. Послышались крики. Крестьяне заволновались.

— Что случилось? — спросила Ольга. — Может, Олесь?

Старик приподнялся. По полю, путаясь во ржи, бежали Пелагея и еще несколько женщин, за ними, потрясая винтовкой, гнался охранник.

— Нет, не Олесь… Это люди порешили убежать… А панские — в погоню, значит, за ними, — ответил он. — При случае и мы уйдем, дочка.

Олесь и Степан поселились в заброшенном блиндаже на небольшом острове, окруженном зыбким, непроходимым болотом. Кто на нем отсиживался в дни войны: немцы или русские солдаты — ни в фольварке, ни в селе не знали. Вместе с Олесем и Степаном на острове хотели остаться Тимофей и Платон, но Олесь не разрешил.

— Когда надо будет — покличем, а пока вы нужнее в фольварке. Да не забудьте поблагодарить деда Евтихия за это убежище.

Тимофей и Платон ушли. Олесь очистил блиндаж от перегнивших листьев, которые служили кому-то постелью, натаскал веток и свежей травы, уложил на них раненого товарища. Остаток ночи он провел у изголовья Степана.

— Ну, вот мы и партизаны, — сказал, засыпая, Лукашевич. — Как в жизни все просто…

— Спи, Степа, об этом поговорим после, — ответил Олесь.

Лукашевич уснул с улыбкой на устах: вероятно, ему снилось что-то приятное. Вглядываясь в бледное лицо товарища, освещенное первыми лучами солнца, пробивавшимися в блиндаж через крошечное окошко, Олесь вспомнил их первые дружеские встречи. Тогда они оба были мечтательными юношами, представляли жизнь только в розовом цвете. Степан хотел стать кузнецом, а Олесь — слесарем.

Мечты молодых людей сбылись: один стал за наковальню, другой — к слесарному верстаку в мастерской Неродзинских. Это были самые счастливые минуты в их жизни. Но вскоре наступило горькое разочарование. Труд мастеровых оказался тяжелым, изнуряющим. Развеялись их розовые мечты. Друзья рассчитывали хорошо зарабатывать, но в день получки приносили копейки — денег не хватало ни на питание, ни на одежду. Они надеялись, что, получив хорошую специальность, не будут, подобно отцам, искать поденную работу, но эти надежды вскоре сменились постоянным беспокойством за будущее. Олесь и Степан поняли: не угоди управителю, а тем более пану или пани, — в любую минуту окажешься на улице.

Так оно и получилось. Стоило им поднять голос против произвола молодой помещицы, и оба остались без места и без куска хлеба.

«А Степану-бедняге совсем не повезло, — размышлял Олесь. — Сиротою рос. Полюбилась девушка, женился, но она вскоре умерла от чахотки. А как он ее любил!»

Взяв карабин, отнятый у охранника, Олесь отправился осмотреть остров и раздобыть чего-нибудь покушать. На острове оказалось еще два блиндажа и много окопов, связанных траншеями. В них он нашел три винтовки, несколько десятков ржавых обойм с патронами и еще более заржавленный дисковый пулемет. Подобрав дорогую находку, Олесь заторопился обратно. По пути он набил карманы черникой и лохачами, которые были так нужны теперь Степану.

Олесь положил другу свежие ягоды, спрятал в углу под ветками оружие и снова ушел. Пересекши болото, он вышел на поле овзичан. Пустынная нива стояла не шелохнувшись. Выспевшие колосья наклонились друг к другу и казались безжизненными. Вот и его полоска. Она тоже не дожата и тоже безлюдна.

«Значит, всех угнали в фольварк», — подумал Олесь, выходя на дорогу, которая вела через лес на общественный выгон. Там Миколка пас стадо овзичан.

Олесь позвал мальчика.

Пастушок резко обернулся. На его озабоченном личике блеснула радостная улыбка.

— Дядя Олесь! — воскликнул Миколка и побежал к нему навстречу.

— Ты здесь один? Расскажи-ка, браток, что нового в селе?

Мальчик, польщенный таким серьезным обращением, крякнул по-взрослому и, оглянувшись по сторонам, сказал:

— Мужиков и баб силком на панскую ниву погнали… Я сам предупредил забастовщиков об этом. А как у вас, дядя Олесь?.. Я ведь знаю, что вы теперь партизаните. Когда выгонял скот, слышал.

Олесь уклонился от ответа, подробно расспросил, что Миколка знает о происшествиях в деревне и в фольварке, где его мать, кто ушел к Неродзинской на работу, кто остался в селе. Миколка отвечал на все вопросы с большой осведомленностью: многое он видел сам, о многом знал по рассказам матери и односельчан.

— А о карателях ничего не слыхал? — спросил Олесь.

— Сказывают, что вот-вот должны объявиться.

Прощаясь с мальчиком, Олесь поблагодарил его за новости и попросил передать матери, чтобы она вечером пришла на этот же выгон.

— Только смотри, не проговорись никому, — предупредил он мальчика.

— За кого вы меня принимаете, дядя Олесь? — обиделся Миколка. — Я когда хлопцам слово даю, и то не нарушаю, а вам и подавно.

С выгона Олесь повернул в лес. Проходя мимо фольварка, он не утерпел, чтобы не узнать, что делают его товарищи. Во дворе, кроме игравших в песке детишек, не было никого. Пробравшись кустами к казарме, Олесь уже хотел проскользнуть в сени, но из них выбыли два охранника и, заметив его, открыли стрельбу. Пригнувшись, Олесь бросился в чащу. Во дворе заколотили в ржавый рельс, сзывая обитателей имения по тревоге. Рабочие выбежали из казармы, но, увидев посреди двора помещицу и ее приближенных, начали расходиться. Некоторые, как бы не замечая Неродзинской, сели на завалинке и ждали, что скажут «близнецы», но те и сами не знали, что случилось.

— В кого стреляли? — спросил у Тимофея Казимир, отойдя в сторону. — Может, Олесь приходил?

— Может, и приходил, — ответил в раздумье Тимофей.

— А что если нам махнуть к нему? А? Организовали бы отряд и начали действовать по-настоящему…

— Тебя пани не отпустит.

Казимир с укором посмотрел на друга.

— За кого ты меня принимаешь, Тимоша? Разве я променяю вас на… Да и поссорились мы после истории у ворот. Окончательно! Словом, я хоть сегодня готов идти на остров.

— А кто здесь останется? Кто забастовкой руководить будет. Дядя? — вдруг выпалил Тимофей, вспомнив слова Олеся.

А рельс гудел под неистовыми ударами. И все же, кроме дворовой обслуги, никто к месту сбора не явился.

Взбешенная неудачей, пани Зося назвала охранников пугаными воронами, а управителя — непоправимым ротозеем и ушла в свой особняк.