Хата Олеся — овзичане по старой привычке землянки называли хатами — самая глубокая в селе. Возле нее не было никаких хозяйственных построек. Да никто и не нуждался в них: единственная коза, составлявшая все движимое имущество хозяев, днем была на выпасах, а ночью ее загоняли в сенцы землянки.

Сегодня, как и всегда, вся семья встала на рассвете. Отец и мать ушли в лес по ягоды, а Олесь с женой собрались на отработки.

Во дворе они столкнулись с Тимофеем.

— Ты чего так рано? — удивился Олесь.

— Дело есть, Олесь Иванович, — ответил Тимофей. — Важное. Пусть Ольга идет, а ты задержись на минутку…

Олесь проводил жену с детьми за огороды.

— Иди тихонько, — сказал он оглядываясь, — я догоню. Жди меня у перекрестка.

Олесь и Тимофей вошли в землянку.

— У нас несчастье, — вздохнул Тимофей. — Из строя выбыли Степан и Казимир.

— Что случилось?

— Легионеры избили Казимира до полусмерти. Его будто выручила пани Зося и отвезла к себе в покои. Ну, Лукашевич пошел проведать его и больше не вернулся.

— Явная провокация… Как же это Степан не мог догадаться?

Олесь встал, подошел к окну и в тяжелом раздумье долго смотрел в сторону фольварка. Вороненые брови его сдвинулись, в глазах блеснули злые огоньки.

— А где они держат Степана?

— В подвале возле конторы.

— И что же вы теперь намерены делать?

— Степана освободить, а Казимира забрать в казарму.

— Решение правильное, — согласился Олесь. — Степана надо освободить, Казимира забрать в казарму, легионеров разоружить, усилить наблюдение за каждым шагом Неродзинской и Хамловича.

Простившись с товарищем, Олесь поспешил в поле. Он шел через лес. Тихо шелестели листьями березы, словно застывшие, дремали высокие сосны. Пахло смолой. Было по-утреннему прохладно. Когда Олесь вышел на опушку, уже вставало солнце. На перекрестке, где должна была ждать его Ольга, ни ее, ни детей не оказалось. По-видимому, она ушла отсюда недавно, так как на песке еще виднелись следы детских ножек.

Возле придорожного вишняка, собираясь закурить, Олесь замедлил шаг. В это время на дороге показался всадник. Всмотревшись, Олесь узнал Андрея.

«Наверное, с поручением к полковнику Поповичу ездил, — подумал Олесь. — Нужно поговорить с парнем».

Он присел под кустом, вытянул кисет и бумагу и с усердием стал свертывать папиросу. Когда всадник проезжал мимо вишняка, Олесь поднял голову.

— Постой, Андрей, закурим, — сказал он. — Спички ведь у тебя есть?

— Кресало есть, — ответил Андрей, останавливая коня.

— Как-нибудь высечем, — продолжал Олесь, осматривая запыленную одежду всадника.

— Я только что курил, разве за компанию? — ответил Андрей, неохотно слезая с коня.

Перекинув повод через шею лошади, он присел возле Олеся. Закурили. Дым бурыми колечками поплыл вверх, повис над головами.

Олесь взглянул в глаза Андрею.

— Скажи — ты был у полковника или у пристава?

— У полковника или у пристава? — переспросил растерянно батрак. — Что мне у них делать? — И, помолчав немного, объяснил: — Водил коня на пастбище.

— Что-то незаметно, чтобы этот конь был на пастбище, — лукаво улыбнулся Олесь. — Совсем голодный, Да и пыли дорожной на нем — хоть метлой сметай.

Взяв за руку Андрея, Олесь сказал строго:

— Говори правду, кому пакет возил? Полковнику?

Андрей испуганно посмотрел на Олеся, схватился машинально за карман, потом откинул руку, молча покачал головой.

— Брось ломаться, Андрей, я знаю все… Ведь в кармане и ответ везешь.

— Какой ответ? Ну и шутник же ты, Иванович!

Несколько минут спустя батрак говорил уже более откровенно.

— Не могу я, браток, показать. Сам полковник приказал, чтобы в собственные руки помещице или хозяину отдал. Что-то очень секретное везу, с сургучной печатью… А за это дело, знаешь, что может быть?

— Пустяки, — уговаривал Олесь. — Так распечатаю, что комар носа не подточит. Кстати, вот и клей на вишняке, лишь бы пакет не был прошит нитками.

Андрей молча вытащил из кармана пакет, внимательно осмотрел его и, хотя убедился, что он действительно не был прошит, спрятал обратно.

— Боюсь… Да и зачем он тебе? — тихо промолвил парень.

— Покажи, браток, — попросил Олесь. — От тебя зависит судьба рабочих фольварка, судьба села. Посмотрю, кого приказано арестовать или убить, и отдам… Может быть, тут и про Ирину что сказано, ведь она член стачкома.

— Про Ирину?!

Андрей задумался. Потом он внимательно осмотрелся — нет ли кого поблизости, покряхтывая, достал пакет и передал его Олесю.

— Прошу тебя, читай побыстрее, чтобы кто-нибудь не наскочил, а то не сносить мне тогда головы, — сказал он дрогнувшим голосом и, поглядывая на дорогу, добавил: — Только тебе, Иванович, уважил. Отцу родному не показал бы.

Пакет был адресован Неродзинской и старосте. Сорвав стебель ржи, Олесь сломал его на щиколотке, ввел осторожно тонкий конец в угловую щель конверта. Действовал Олесь ловко и быстро, но Андрею каждая минута казалась вечностью.

Когда пакет был вскрыт, Андрей вместе с Олесем склонился над небольшой бумажкой и, хотя не умел читать, пялил глаза на каждую машинописную строчку.

«Отряд будет послезавтра, — читал Олесь. — Забастовку душите любыми средствами. Привлеките на уборку в фольварк крестьян, если будут отказываться, разрешаю применить оружие. Решение об аресте Каменюка и Лукашевича приветствую и прошу немедленно доставить их под конвоем в мой штаб.

— Ну ж и сволочи, — сказал обескураженный Андрей. — Кто бы мог подумать, что я такую пакость в село везу?.. А об Ирине ничего там не написано?

— Пока ничего, но все, что здесь сказано, касается и ее.

Олесь молча положил бумажку в конверт, содрал с вишни кусочек клея, разжевал, аккуратно заклеил пакет и отдал его Андрею.

— Пока доедешь — высохнет. А еще лучше, — положи пакет за пазуху. Если хозяин что-либо заметит, объяснишь ему, что бумага подпотела малость. А вообще он у тебя такой, что сгоряча недосмотрит, ему лишь бы печать была на месте.

Олесь быстро зашагал по дороге, но не в поле, а обратно, по направлению к лесу. Сворачивая на межу, которая вела к сосновому бору, он оглянулся: Андрей ехал медленно, понурив голову.

«Понимает ли он, какое большое дело совершил для людей?» — подумал Олесь.

Войдя в сосновую рощу, Олесь взял путь на фольварк Неродзинской. Чтобы не натолкнуться на дозор панских охранников, Олесь свернул в лес и направился по тропинке, которая вела через ельник — он считал ее кратчайшим и наиболее безопасным путем в фольварк. Обогнув живописное озеро, на котором любили повеселиться паны, Олесь столкнулся с молодой помещицей. В руках у нее был пышный букет лесных цветов.

Пани Зося от неожиданности вскрикнула, уронила букет. Нежные колокольчики и ромашки рассыпались по земле.

— Напрасно волнуетесь, — сказал ей Олесь, нагибаясь за цветами, — я вам не сделаю зла.

Принимая подобранные цветы из рук Олеся, пани Зося пристально посмотрела ему в лицо и, стараясь вспомнить, где она видела этого человека, сказала:

— Я вас, кажется, узнала… Вы ведь Олесь Каменюк? — с дрожью в голосе сказала она.

— Вы не ошиблись, я Каменюк.

Пани Зося отступила назад, а Олесь, усмехнувшись, поклонился, Сказал «до свидания» и направился своей дорогой.

Через несколько минут он услышал на берегу озера тревожные крики. Еще немного спустя до его слуха донесся топот конских копыт. Олесь свернул к болоту, укрылся в папоротнике. Недалеко от него раздался выстрел охранника, который обычно оберегал развлекавшихся на озере друзей помещицы.

— Он побежал сюда, — услышал Олесь голос Зоси.

— Может быть, и сюда, но разве здесь его найдешь? — ответил охранник.

После этого происшествия Олесь из предосторожности в фольварк не пошел. Выждав, пока стемнеет, он направился к орешнику, где условился встретиться с Тимофеем.

— Что нового в фольварке? — поинтересовался Олесь.

— Все по-старому, если не считать учиненного тобой переполоха. Говорят, что ты напал на хозяйку у озера. Правда это?

— Правда… Так напал, что еле ноги унес, — пошутил Олесь и, оглядывая густой куст орешника, добавил: — Здесь, пожалуй, можно сделать привал и спокойно поговорить.

Олесь рассказал Тимофею о письме Поповича, посоветовал подготовиться ко всяким неожиданностям. Потом Тимофей изложил Олесю разработанный стачкомом план организации побега Лукашевича.

— Завтра вечером с группой ребят нападем на охранников, и дело с концом. — Тимофей закурил. — Время это подходящее… Неродзинская и Хамлович как раз затевают сходку… словом, ты там поорудуешь, а мы — здесь.

— План неплохой, но очень опасный, — ответил Олесь, — только смотрите, продумайте все хорошо, дело ведь очень рискованное.

— Уже продумали… Каждый легионер будет взят под особое наблюдение. Тебе, пожалуй, на сходке придется труднее. Мы решили дать вам на подмогу Казимира, он от забастовщиков слово возьмет.

— А как он себя чувствует?

— Уже ходит, но рана на голове еще не зажила. Вот только за барынькой грустит по-прежнему. Бедняга, кажется, не на шутку влюбился.

— Ну, а она?

— Ведет себя очень нахально. Несколько раз заходила в казарму. Открыто заявляет, что Казимир ей не безразличен.

— Все это очень печально. Зося — птица стреляная, она может вконец испортить парня.

— Ну, этого я не допущу! «Близнецы» остаются «близнецами».

Издали поле овзичан напоминало желтое озеро. Его волны переливались валами и уносились бог весть куда. В зеленом венке леса поле то дико бушевало, то вдруг поражало своим мертвым спокойствием.

Много людей было сегодня в поле. Все, кто мог держать в руках серп или подносить снопы, вышли на уборку хлебов — кто своих, кто чужих. Словно горькое сдавленное рыдание, разносилось над нивами взвизгивание мантачек. Отсчитывая взмахами рук дробные шаги, медленно двигались вперед косари. Согнув спины, ловко орудовали серпами жницы. Ольга, находившаяся среди них, то и дело поглядывала на ведущую из села дорогу, по которой всегда ходил в поле Олесь. Она была пустынна.

Третий день не видела Ольга мужа и очень волновалась за него: она ведь хорошо знала, с какими опасностями была сопряжена его партийная работа.

В конце дня поле облетела тревожная весть:

— Вслед за Лукашевичем арестовали Олеся…

Ольга вначале хотела бежать в село, упасть в ноги старосте и молить его выпустить мужа, но передумала. Разве Хамлович поймет ее? Да и Олесь не одобрит такого поступка.

— Но что же все-таки, делать? — Мысли Ольги текли быстро, но ничего обнадеживающего она придумать не могла. Бросив на землю серп, женщина медленно побрела к детям, лежавшим под крестцами.

Ее догнала Пелагея, сказала полушепотом:

— Не убивайся, Оля, Олеся им схватить не удалось. Он в лесу. Степана, правда, арестовали, но и его освободим. Не родился еще тот, кто бы мог таким орлам крылья обрезать.

Ольга искренне обняла Пелагею. По полю проехал десятский, объявил, что староста срочно созывает сходку.

— И бабам тоже являться?

— Всем!

Дом Хамловича громадой поднимался над землянками. Днем он кричаще выделялся своей черепичной крышей, а по ночам зловеще маячил в темноте. На крыльце горела большая лампа. За столом сидели помещица и Хамлович. Оглянув мужиков, пани дала знак старосте начинать.

Хамлович встал. Откашлявшись, он оповестил, для чего собрали крестьян, извинился за беспокойство. По его вежливости овзичане догадались, что затевается какая-то тонкая игра. После короткого вступления староста повел речь о большевиках.

— Вместо того, значит, чтобы по совести трудиться и помогать властям, в Полесье появились люди, которые мешают. Большевистская зараза проникла и в Овзичи, ее разносят Каменюк и Лукашевич. Воспользовавшись темностью рабочих, эти негодники подбили их на забастовку…

Хамлович так увлекся своей речью, что начал величать мужиков панами, а толпа стояла словно застывшая.

— Мы живем в десятки раз хуже, — повысил голос староста, — и терпим, а фольварчане взялись иллюзию устраивать: боятся лишнюю минуту переработать, получают жалование да еще забастовки учиняют. Рожь их ясновельможности переспела, а они в лодыря играют, и это в то время, когда везде хлеба не хватает. Бесчеловечно это, Панове, не по закону!

Хамлович окинул взглядом толпу и заискивающим голосом продолжал:

— Пани Неродзинская соблаговолительно обращается за нашей помощью и надеется, что все честные овзичане откликнутся на просьбу сердечно и… помогут обуздать забастовщиков. По приказу высших властей Олесь и Лукашевич арестованы. Но этим вопрос не кончается…

Толпа колыхнулась, по двору пробежал легкий шепот.

— От вашего имени я пообещал пани поддержку, — объявил, наконец, Хамлович.

— А чем мы можем помочь? Драться с рабочими на кулачки, что ли? — выкрикнула Пелагея.

— Их ясновельможность просят, чтобы мы помогли убрать хлеб, — продолжал староста, делая вид будто реплики не слышал. — Если сконсолидировать самокоски и скот пани да серпы крестьян, то жатву в фольварке можно закончить в момент.

— А наше жито, по-вашему, не осыпается? — спросила Дарья.

— Нельзя же так, Панове, никакой реяльности не соблюдаете! — продолжал, пытаясь быть спокойным, Хамлович. — До конца дослушайте, а тогда и высказывайтесь. Наше жито за три-четыре дня не осыплется, потому что оно зеленое, как ни говорите, одни позже посеяли, другие не фундаментально обработали землю, так что наше несколько дней может безвозмездно постоять на корню. А когда мы как следует помогаем их ясновельможности, то они нам тоже корректно подмогнут: дадут лошадей, самокоски да и сена немного подкинут.

Хамлович заискивающе обратился к Зосе.

— Правду ведь говорю, ваша ясновельможность?

Неродзинская утвердительно кивнула головой.

— Ну вот, видите!

Крестьяне загудели:

— Так действительно можно!

— Можно-то можно, но как бы не вышло так, что мы пани из беды выручим, а она нам — дулю под нос.

Вперед вышел дед Дмитрий и, сняв шапку, сказал:

— Не болтайте черт знает что, прости, господи, на слове, — сказал он строго. — Разве пани позволит нас обманывать? Об этом грешно и думать. Я считаю, что ей нужно помочь, обязательно помочь! Тогда и нам их ясновельможность помогут. — Старик почесал затылок. — Главное — это сено. И у меня, как у многих, его не хватает. А где достать? Негде! Да что говорить! Скотина-то ведь, корова там, коза или овца какая, почти у каждого есть. Значит, и сено требуется…

Поблагодарив участников сходки, Неродзинская стала собираться уезжать. Но случилось то, чего не ожидали ни организаторы сходки, ни крестьяне. Когда вопрос казался уже решенным, над толпой прозвучал чей-то голос:

— Граждане! Все, что вы услышали от Неродзинской и Хамловича, — наглая ложь! Не идите на их удочку, не наносите удар в спину своим братьям. Они забастовали не от веселой жизни, как здесь пытался изобразить староста. Они выбились из сил! Переносить произвол озверевшей помещицы, на вид этой ангельски доброй женщины больше не хватило терпения.

Сходка замерла. Пани Зося и Хамлович растерянно посмотрели друг на друга, на крестьян. А голос неизвестного звенел и звенел:

— Победа бастующих рабочих зависит от нас. Не пойдем жать панскую ниву, — успех забастовки обеспечен. Пойдем — своих братьев подведем! Пани и староста хотят натравить крестьян на рабочих. Но мы не допустим предательства!

Пани Зося в ужасе опустилась на стул. Хамлович блуждающим взглядом смотрел в толпу, ища в ней поддержки. Он попытался что-то сказать, но ничего не получилось: страх и злоба сжимали горло. Староста узнал того, кто так смело обвинил и его, и панов, и власть. На миг установилась мертвая тишина. Потом кто-то радостно выкрикнул:

— Это же Олесь!

Двор забурлил, послышались возгласы одобрения.

— Он и есть! Здорово!

— А врали, что под арестом сидит.

Ольга пробралась с маленьким Романом к колодам, откуда доносился родной голос. Она нащупала в темноте локоть Олеся, облегченно вздохнула. Заметив стоявшего рядом Казимира, Ольга спросила тихонько:

— Что же будет дальше?

— Все обойдется, как надо. Беги скорее домой, возьми Олесеву одежду и что-нибудь покушать… Мы голодные, как собаки. Принеси все это на опушку Шмаругов.

Ольга незаметно вышла из толпы и, подхватив на руки Рому, побежала домой.

После Олеся выступил Казимир. От имени стачечного комитета он просил овзичан поддержать бастующих рабочих. Голос его еще был слаб. Забинтованная голова белела в темноте.

— А этим добрым да божьим, — Казимир показал пальцем на Хамловича, — не верьте! Вы думаете, охранников для чего вытребовали? Вот для чего: видите, как меня разукрасили? Правда, хозяйка спасла меня, на этом ей спасибо, но прямо скажу, сейчас она хочет одурачить вас. Мои товарищи надеются, что вы не подведете их.

Хамлович успел овладеть собой. Он сбежал с крыльца во двор, потом вернулся к столу и, обращаясь к Олесю и Казимиру, крикнул осипшим голосом:

— Именем республики вы арестованы!

— А чем арестовывать будешь? — спокойно спросил Олесь.

Хамлович затрясся от злобы, посмотрел умоляюще на стоявших рядом с ним крестьян.

— Панове, хватайте этого разбойника! И забастовщика тоже! Андрей, где ты, бездельник? Вяжи их!

Олесь и Казимир скрылись так же неожиданно, как и появились. Крестьяне начали расходиться. И тут-то Хамловича вдруг обуяла необычайная смелость. Он с лампой в руках долго обыскивал двор, пытаясь найти «злодеев», расстроивших все его планы. Поиски прекратились только тогда, когда, кроме батрака Андрея и кучера помещицы, во дворе никого не осталось.

— Что же это получилось, староста? — спросила, глядя на опустевший двор, Неродзинская.

— Сами видите, пани. Я ведь хотел сконсолидировать…

— Оставь свое словоблудие, тошно от него! А за то, что упустил этих головорезов, тебе придется отвечать. Ты ведь местная власть. Да и хлебам моим не осыпаться же в самом деле!..

Хамлович пожал плечами, помог Неродзинской подняться на крыльцо.

— На рассвете заставлю десятских пройтись по землянкам, а они у меня молодцы, — пытаясь успокоить Зосю да и себя тоже, сказал Хамлович. — Так что вам объективно отчаиваться не стоит…

Хамлович закрыл дверь на железный засов. Через минуту дом и опустевшую улицу окутал густой мрак.

В эту ночь Андрей не сомкнул глаз. Все, что произошло во дворе Хамловича, перевернуло его душу.

Перешагнув через кучера пани Зоси, безмятежно храпевшего на сене, Андрей вышел из конюшни и остолбенел: под каштаном стояла женщина и рукой манила его к себе.

— Кто здесь? — спросил дрогнувшим голосом Андрей.

— Я.

— Иринка?!

Андрей бросился к девушке.

— У нас беда, Андрейко…

Ирина сообщила, что охранники ранили Степана Лукашевича, гонятся за спасшими его товарищами, и просила помочь им.

Андрей задумался. В саду Хамловича появились люди. Они бережно принесли на руках Степана. Вскоре к собравшимся в саду подошел Тимофей — он оставался на дороге, чтобы проверить, где находятся охранники.

— Ну, как? — приподнял голову Лукашевич.

— Лежи, лежи… Они вернулись, — ответил Олесь, садясь наземь возле Степана, а сам думал: — «Что же делать дальше? Ведь и не заметишь, как утро подползет».

Об этом думали все. В самом деле, где найти пристанище раненому? Да и вообще пора уже иметь безопасное место, где можно бы было собрать людей.

— Я знаю такое место, — отозвался Платон. — Сторож Евтихий как-то рассказывал, что в Чертовом болоте есть неприступный остров. Только одна тропка ведет к нему и та заросла…

— А как найдешь ту тропку? — отозвалась Ирина.

— Найдем, а не найдем — дед Евтихий поможет.

Андрей принес рядно, которое должно было служить раненому вместо носилок. Олесь и Тимофей взяли Степана и бережно унесли. Платон пошел впереди.

Село спало глубоким сном. На бледно-голубоватом небе тускло мерцали звезды. За лесом загоралась первая заря.

Ирина задержалась в саду. Андрей привлек ее к груди.

— Ты тоже, Иринка, на остров?

— Нет, я их только провожу… Я должна быть в фольварке.

Андрею хотелось сказать Ирине что-то такое хорошее, чтобы запомнилось на всю жизнь. Но он не находил слов.

— Может, больше не встретимся, Иринка? — сорвалось у него.

— Что ты, родной? Не говори такое, — ответила девушка и, поцеловав его, быстро пошла за товарищами.

Андрей долго смотрел ей вслед, потом перевел взгляд на улицу. Земляное село на рассвете напоминало кладбище: землянки походили на могилы, а дом Хамловича — на огромную сторожку. В предутренней тишине листья деревьев позванивали тревожно, настораживающе. Где-то пропел петух, затем дружное «ку-ка-ре-ку» прозвучало по всей деревне. Захлопав крыльями, отозвался во дворе и петух старосты.

Еще раз взглянув на дорогу, Андрей вернулся во двор и принялся за чистку лошадей, потом накормил их, напоил.

Хамлович в эту ночь спать не ложился. Он то всматривался в слепое окно, прислушивался — нет ли вблизи кого-либо, то в волнении бегал по просторной горнице, обдумывая, как утихомирить мужиков и помочь Неродзинской. Наконец он вышел на крыльцо и вполголоса позвал Андрея.

— Что угодно, Каленик Нестерович? — спросил батрак, делая вид, что протирает спросонку глаза.

— Сбегай к десятским, — приказал староста. — Передай, пусть немедленно поднимают людей на работу в фольварк. Своим старикам тоже скажи, чтобы лояльно собирались.

Андрей ушел. Хамлович осмотрел лошадей, вернулся в дом. В горнице его встретила заметно осунувшаяся за ночь пани Зося.

— И вы не спите? — спросила она старосту.

— Признаться, заснуть не мог, — ответил Хамлович. — Мысли всякие лезут в голову, да и о выводе мужиков на поля вашей ясновельможности надо было подумать.

— За это, Нестерович, спасибо вам, — сказала Зося, словно не она бранила старосту на чем свет стоит. — Большое спасибо!

— Не стоит благодарности, — ответил Хамлович, польщенный тем, что пани величает по отчеству. — Разве я мог поступить иначе? — Староста подошел к окну. — Кажется, ваш сержант прибыл. Что бы это значило?

Передав взмыленного коня панскому кучеру, сержант вбежал в дом. По его лицу все поняли, что явился он не с радостной вестью.

— Что случилось? — строго спросила пани Зося.

— Случилось большое несчастье, ваша ясновельможность, — ответил сержант, не глядя в лицо Зосе. — Забастовщики разоружили часового и освободили Лукашевича. Я его ранил, но схватить не удалось — как в воду канул.

Зося с презрением посмотрела на нескладного сержанта.

— Прошу подать мой фаэтон, — сказала она Хамловичу. — Я должна сейчас же быть в фольварке. А вы, — пани зло глянула на сержанта, — вы останетесь здесь. Помогите старосте вывести на поля мужиков, в фольварке все равно от вас пользы мало…

Выезжая со двора, Неродзинская сказала Хамловичу:

— Постарайтесь, Нестерович, вывести как можно больше… Если что — припугните оружием…

— Все будет сделано авторитетно, ваша ясновельможность.

Проводив пани Зосю за село, Хамлович с сержантом пошли по землянкам. Постукивая в двери и подслеповатые окошечки, по улице суетились десятские. Громко выкрикивая угрозы, они выгоняли крестьян на улицу. Если кто отказывался — вытаскивали из землянок силой. Десятским помогали старики, надеявшиеся заработать сена.

Староста и сержант ворвались в землянку Каменюка, приказали старику и Ольге немедленно собираться в фольварк. Те долго доказывали, что пойти к пани не могут, что у них на корню еще стоит своя рожь, но сержант пригрозил за неподчинение властям применить оружие.

— С каждого двора берете по человеку, а почему же с нашего двоих? — отозвалась все время молчавшая мать Олеся.

— Потому что у них нет таких висельников, как у вас, — ответил Хамлович. — И если будете прекословить, то и третьего возьму, тебя, старую ведьму, погоню!

Кончилось тем, что сержант вытолкал старика и Ольгу на улицу. Овзичане стояли с поникшими головами: всем видно было, что идут Каменюки на помещичье поле не по доброй воле. Вслед за отцом Олеся и Ольгой сержант привел под винтовкой Пелагею.

Нестройная колонна овзичан вышла из села, когда уже рассвело. Шли они, понурив головы, стыдясь взглянуть друг другу в глаза.