От полковника Поповича пани Зося вернулась с группой легионеров. Их было немного, но сержант — начальник группы — заверил молодую помещицу, что порядок в фольварке он наведет быстро, и сразу приступил к делу. Из казармы во двор он выволок несколько старух и выгнал за ворота.

— Вы у меня будете работать как миленькие! — кричал он на весь двор, потрясая револьвером. — Кто не пойдет — будет выброшен вон из фольварка. Такова воля ясновельможной!

Он подошел к Лукашевичу, успокаивавшему Марфу и детей покойного Тодося, и громко, чтобы слышали все, приказал:

— Ты должен немедленно снять пикеты. Понял?

— Понял, но не имею права. Снимать запрещено… А вообще отвязни, не до тебя мне сейчас, — махнул рукой Степан.

— То есть, как это — отвязни? И кем это запрещено? — петушился сержант. Лукашевич показал рукой на рабочих, молчаливо наблюдавших за сержантом. Вскоре, накричавшись до хрипоты, сержант ушел и, собрав легионеров, поехал снимать пикеты стачкома.

— Я им покажу! — слышался его визг за воротами.

Не зная, что делается в казармах, Зося торжествовала победу. Широко распахнув окна кабинета, выходившие во двор, она весело болтала со старостой, примчавшимся на радостях к помещице.

— Посмотрим, как они теперь запляшут, — кивнула небрежно в сторону двора Неродзинская.

— Да, теперь-то им ничего не остается делать, как только идти с повинной, — ответил Хамлович.

Но и помещица и староста вскоре к своему великому огорчению убедились, что в фольварке никаких изменений не произошло. Как только легионеры выехали за ворота, рабочие заполнили двор. Они громко разговаривали, провозглашали лозунги, пели частушки, на ходу составленные Тимофеем и Казимиром.

Чей-то озорной голос отчетливо выговаривал:

Зося сердито захлопнула окно:

— С этими негодяями нужно говорить на ином языке: шомполами да нагайками. Зря всех легионеров отпустила со двора.

— А все-таки для такого дела маловато войска прислали, — заметил староста. — Если реально обозлить забастовщиков, то могут и в его присутствии беду сотворить.

Неродзинская, постукивая по столу длинными тонкими пальцами, сказала в раздумье:

— Конечно, легионеров мало, но до прибытия карательного отряда можно обойтись. Тогда их карта будет бита наверняка.

— Я тоже убеждаюсь, что это неукоснительно нужно сделать, — согласился Хамлович. — Правда, мужики сейчас свое хотят жать… да и Олесь может немало навредить. Тут что-то интеллектуальное нужно придумать…

В другое время пани Зося потешилась бы словоблудием старосты, а сейчас сказала, нахмурившись:

— Мужикам можно пообещать сена, и они пойдут… Сена у них всегда не хватает.

У парадного послышались голоса. В кабинет вошел Фирс.

— Лукашевич, ваша ясновельможность… И с ним еще какой-то рабочий, — доложил он.

— Лукашевич?! — схватилась пани Зося. — Это что еще такое?

— Заявляют, что на переговоры к вашей ясновельможности.

Помещица вопросительно посмотрела на старосту. Но Хамлович молчал: он был поражен неожиданным появлением Лукашевича так же, как и его собеседница.

Допуская, что забастовщики пришли с повинной, Неродзинская решила принять делегацию стачкома. В кабинет вошли Лукашевич и Казимир. Помещица сидела в кресле и перелистывала книгу, сказок Андерсена, делая вид, будто не заметила вошедших. Это стоило ей больших усилий, она еле сдерживала свое негодование.

Лукашевич подошел к столу.

— Мы к вам, — сказал он негромко.

Неродзинская отложила книгу в сторону, спросила небрежно:

— Что вам угодно? Кто вас прислал?

— Мы с требованием от рабочих, — сказал Лукашевич, кладя перед ней небольшой исписанный листок тетради.

Лицо молодой помещицы передернулось, налилось злобой. Она резко встала, смяла бумажку в кулаке, бросила на пол.

— Это вы зря, — сказал Лукашевич спокойно. — Мне, конечно, больше пристало подкову или шворень отковать, чем бумаги панам писать, но ничего не поделаешь, приходится, коли народ поручает.

Он поднял смятый листок, расправил его и снова положил на стол перед помещицей. На нем отчетливо вырисовывались слова, старательно выведенные печатными буквами:

«Улучшить питание, добавить четверть фунта хлеба в день. Повысить заработную плату, ввести восьмичасовой рабочий день, а в случае удлинения его — оплачивать переработанное время в двойном размере. Восстановить на работе Олеся Каменюка и Степана Лукашевича, выгнать из экономии Яблонского. Хозяйка должна отказаться от штрафов, прекратить произвол, оплатить рабочим прогулы за время забастовки».

Неродзинская скользнула взглядом по бумажке, разорвала ее на клочки, захлебнулась истерическим смехом.

— Требование! Ха-ха-ха-ха! И чье? Голодранцев! Как это прекрасно звучит, пане Лукашевич: мы требуем и еще раз требуем и лучшей пищи, и денег, и безделья, и каких-то прав, и еще чего-то! Ха-ха-ха!

Она шагнула к Лукашевичу:

— И вы надеетесь, пане отставной кузнец, что я на вас Яблонского променяю? Не дождетесь! Я вам дала угол, кормлю, пою, а вы? Неблагодарные! Чтобы и духу вашего в казарме не было! Сегодня же вон! И ты, бывший поляк, а нынешний негодяй, — обратилась она к Казимиру, — тоже убирайся с ними! Слышишь?

Казимир вздрогнул, посмотрел на товарища.

— Напрасно, пани, горячитесь, мы не из пугливых, — сказал хмурясь Лукашевич. — Подумайте лучше, сколько хлеба зря теряете! Смотрите, как бы не прогадали.

Неродзинская не слышала последних слов Степана. Не отдавая себе отчета, она в исступлении крикнула:

— Вон отсюда! Вон, говорю! Чтобы и дух ваш здесь не вонял!

Когда рабочие удалились, Хамлович сказал Неродзинской:

— Хорошо отчитали мерзотников… А вообще я посмею посоветовать вашей ясновельможности не давать покоя полковнику… Потому что без карательного отряда никак нельзя. Я берусь хоть завтра доставить пакет полковнику. А еще, ваша ясновельможность, я своей мужицкой головой соображаю так, — продолжал Хамлович, — нужно немедленно дать телеграмму вашему дружку. Уж он-то вам не откажет!

— Какому дружку?

Староста указал на портрет Пилсудского.

— Ему… маршалек ведь все может.

Неродзинская резко встала, зло взглянув на старосту.

— Ты, видимо, с ума спятил, — сказала она, еле сдерживая себя.

— А зачем мне, ясновельможная пани, пятить? — По обрюзгшему лицу Хамловича скользнула хитрая улыбка. — Все знают, что он обожает пани… На вашем месте любой давно бы воспользовался таким знакомством.

— Это невозможно.

— Почему? — искренне удивился староста.

— Он глава государства, ему сейчас не до меня… Да и перед полковником Поповичем будет неудобно. Скажет, обошла, обидела. Тебе, пожалуй, не понять наших отношений…

Хамлович вскоре уехал, пообещав пани Зосе уговорить мужиков помочь убрать ее рожь. Оставшись одна, молодая помещица подошла к портрету Юзефа Пилсудского и долго всматривалась в знакомые черты строгого лица, в глубокие стеклянные глаза маршалека, провела пальцем по пышным усам, черневшим на полотне. Вспомнилось первое знакомство в Варшаве, проведенные с ним ночи, недавняя встреча, когда глава государства навестил пани в ее собственном фольварке.

— Великий человек, а целовал, миловал, как обыкновенный смертный, — шептала Зося.

Она закрыла глаза. Холодное лицо высокопоставленного любовника быстро заслонили волны выспевших колосьев, звенящих на ветру. Перед глазами колыхалось огромное, брошенное всеми поле. Посреди него на высоком стебле ржи выделился тучный колос, зашевелился на ветру, раскрыл золотые чешуйки, а из них прямо под ноги катится зерно… Зерен становится все больше и больше, со всей нивы сыплются они наземь.

«Неужели пропадет урожай? — в ужасе подумала она. — А ведь это может случиться… что-то нужно предпринять. Юзефа, конечно, я беспокоить не стану, а полковнику Поповичу, как советует Хамлович, покоя не дам, пока не пришлет в фольварк карательный отряд».

Неродзинская села за стол, взяла ручку.

«Пану полковнику Поповичу, — написала она. — Горсточка легионеров навести порядок в фольварке не в состоянии. Еще раз прошу поторопиться с высылкой карательного отряда, иначе забастовка может перерасти в восстание»…

Вечером к пани Зосе с докладом явился сержантю. Он долго рассказывал о дневных похождениях легионеров и своих лично, врал и хвастался, рисуя дело так, будто все, что он творил, достойно похвалы.

Неродзинская не слушала сержанта, думала о своем. Вспомнились Лукашевич и Казимир, требование забастовщиков, слова «бывший поляк, а нынешний негодяй», — брошенные ею Казимиру.

«Вздрогнул, каналья, значит, задела за живое… «Бывший поляк»… Хорошо сказано!.. Надо будет сыграть на этом, видно, малый не совсем потерянный», — думала пани Зося.

И у нее появилась мысль — взорвать забастовку изнутри, обезглавить ее. «Олеся и Лукашевича арестовать, Казимиру вскружить голову, приручить. Отколоть поляков от остальных забастовщиков, внести разлад и брожение в их толпу. Кроме этого, свое дело сделают мужики. На сходку я сама съезжу…»

— Прикажете идти? — спросил сержант, поняв, что его присутствие может надоесть помещице.

— Сейчас уйдешь. Тебе предстоит сделать очень важное дело, — сказала Неродзинская. — Нужно арестовать Лукашевича, но арестовать без шума, подкараулить и схватить…

Когда сержант ушел, пани Зося задумалась над своим планом.

«План неплохой, только… — она поморщилась. — Казимир — парень симпатичный, но быдло остается быдлом… А в конце концов, я не полиняю от этого. Окручу его так, чтобы влюбился, а еще лучше, сделаю вид, будто сама влюблена, дам понять, что он может стать мужем богатейшей шляхтянки, и хлоп не устоит, а при его помощи отколоть поляков будет не так уж и трудно».

В тот же вечер Неродзинская вызвала Яблонского и поручила ему срочно составить список поляков, работающих в фольварке. Их оказалось около полусотни человек.

— Это же сила! — воскликнула пани. — Если ее умело использовать, то расстроить забастовку можно быстро.

…Зося не была красавицей, но она умела завлекать даже искушенных людей. У нее были хорошие карие глаза, которые придавали ее лицу немного, таинственное, мечтательное выражение, и это впечатление не могла испортить даже неприятная бородавка на правой щеке.

Пани загорелась своей мыслью и быстро вошла в роль. За Казимиром было установлено наблюдение. Зося узнавала о каждом его шаге. Как-то она «неожиданно» встретилась с батраком в лесу, где он собирал ягоды для больных детей забастовщиков. К удивлению Казимира пани не только не прогнала его из своих владений, но назвала такой поступок благородным и собственноручно собрала несколько горстей черники в кошелку Казимира.

Молодому батраку понравилось, что пани вела себя просто и по-женски пожалела ребят, хотя они были детьми забастовщиков. Получилось так, что он чувствовал себя с ней не стесненно — словно со старой знакомой. Смущали Казимира только ее подернутые поволокой карие глаза, вызывавшие какое-то непонятное волнение.

Потом они встретились на лугу. Пани Зося рвала цветы, а Казимир невдалеке проверял пикеты забастовщиков. Улучив момент, она отозвала его в сторону и повела по клеверному полю, напоминавшему огромный розовый ковер.

— Я бы хотела поговорить с тобой по очень важному для нас обоих вопросу, — сказала она, лукаво взглянув ему в глаза.

— Не знаю, какой у пани может быть разговор с батраком, — ответил Казимир, не догадываясь, о чем Зося поведет речь. — У вас интересы одни, у меня и моих товарищей совершенно другие.

— Но мы прежде всего люди, друг мой, и у каждого есть сердце! — Казимир изумленно посмотрел на свою спутницу, а она, как бы не замечая этого, продолжала: — А сердце не считается ни с чем. Вот рабочие причинили мне этой забастовкой много горя, ты являешься одним из их руководителей, больше того, — я в порыве гнева обозвала тебя «бывшим поляком» и даже негодяем, а сердце требует чувств, оно протестует…

Казимир собрался возразить Зосе, но она закрыла ему ладонью рот:

— Потерпи, Казик, дай мне высказаться до конца. Ты помнишь, как мы вместе с тобой собирали для детей чернику?

— Помню, как же не помнить. Дети и их родители вам очень благодарны. Я им ведь все рассказал. Одна сезонница до слез растрогалась. Видно, говорит, и среди панов могут быть настоящие люди.

— Я всегда думала и думаю о бедных. Не скрываю, что я в большой обиде на зачинщиков забастовки, но мои мысли всегда с теми, кто в беде. Жалко вас, особенно поляков, а чем помочь, как помочь, не знаю.

Казимир подумал: «Может быть, пани и на самом деле добрая, хорошая…» А Зося прижалась к Казимиру, прикоснулась щекой к щеке.

Здесь и состоялось объяснение в любви. Начала его пани Зося.

— Хотя женщине и не полагается говорить об этом первой, — сказала она, — но я не могу больше молчать. Мы должны быть всегда вместе.

Казимир растерялся, ничего не ответил, но, очутившись в объятиях Зоси, загорелся. Обхватив тонкую талию пани, он поцеловал ее и на миг забыл обо всем, — о товарищах, о забастовке.

— Идем туда, присядем, — показала Зося на копенки свежего клевера.

И Казимир пошел. Он провел с молодой помещицей целый день и, как показалось ему, был впервые за всю жизнь счастлив. Прощаясь под вечер с Казимиром, пани непредусмотрительно сказала:

— Мы будем очень счастливы, Казик, я это знаю. Но ты должен занять достойное место в фольварке. Пока возглавь сезонников-поляков как надсмотрщик, а потом, когда волнение утихнет, станешь моим мужем.

— А как же мои товарищи? Что они скажут, что подумают?

— Мы им будем помогать, чем сможем, близким твоим друзьям дадим полегче работу…

Это свело на нет успех пани Зоси. Казимир отказался от «заманчивой» перспективы. С минуту он стоял будто в забытье, а потом, даже не простившись с ней, ушел.

Но Зося не унималась. Она была уверена, что сломит упрямство Казимира, и шла к намеченной цели, используя любые средства. Она присылала больным детям забастовщиков молоко, писала батраку любовные записки, назначала ему свидания. Казимир не отвечал на письма, но по вечерам все больше грустил. Когда товарищи подтрунивали над ним, он злился, уходил из казармы и долго бродил в окрестностях фольварка. Дело дошло до того, что Лукашевич вынужден был резко поговорить с Казимиром.

— Ты же большевик, — сказал ему Лукашевич, — а распустил нюни хуже последней бабы. Сам лезешь в панские тенета.

— Ни в какие тенета я не лезу. Зося меня тоже любит.

— Любит только для того, чтобы отнять у нас, нанести удар забастовке. А потом…

— Не говори этого, Степан, она не такая, — вскипел Казимир, — она добрая и помогает нам искренне.

— Ты еще убедишься, чего стоит ее доброта и помощь… Короче говоря, ячейка запрещает тебе встречаться с Зосей.

После этого Казимир все больше избегал Зоси. Но она делала свое. Сегодня около полудня ей дали знать о том, что Казимир ушел в поле выставить новые пикеты стачкома вместо снятых легионерами. Пани позвала к себе сержанта и дала указание проучить упрямца.

— Это один из верховодов забастовщиков, отколотить его, как следует… так, чтобы я смогла забрать его к себе в дом.

После этого сержант с тремя легионерами уехал в поле. Некоторое время спустя подали лошадь и Зосе. Выехав за фольварк, она велела кучеру следовать по проселочной дороге, огибая ржаное поле, где стояло много пикетчиков. Впереди она заметила сержанта с легионерами, которые, как шакалы, набросились на безоружных людей и сгоняли их к деревянному кресту, стоявшему у дороги.

Из-за поворота дороги вышел коренастый мужчина и прямо по посевам направился к кресту. Шел он торопливыми, но уверенными шагами.

— Не знаешь, кто это пошел? — спросила пани кучера.

— Казимир, походка его.

— Езжай шагом, — приказала она, не отрывая глаз от дороги.

Зося видела, как наперерез Казимиру бросились два легионера. Туда галопом помчался и сержант. Лошадь с разбега ударила парня в грудь. Когда тот упал, всадники сгрудились. В руках одного взметнулось что-то тяжелое, опустилось на голову сбитого с ног человека.

— Они его убивают! — воскликнул кучер.

До слуха Зоси донеслись злобные выкрики легионеров. У креста, где толпились снятые пикетчики, тоже слышались возбужденные голоса. Но вот пикетчики вырвались из-под конвоя и бросились на помощь к избиваемому.

— Гони скорее! — нетерпеливо крикнула пани, привстав. Ветер ударил ей в лицо, сорвал с головы белый газовый шарф, бросил на плечи. Он затрепетал в воздухе. — Во весь дух гони! — торопила Зося.

Бричка уже была в нескольких шагах от места происшествия. Пани хорошо видела лежавшего на земле Казимира, которого легионеры зверски избивали прикладами. Спрыгнув на ходу с брички, она бросилась к ним.

Оттолкнув сержанта, помещица наклонилась над окровавленным Казимиром. Голова его была разбита, по льняным волосам и лицу текла кровь. Синие глаза благодарно посмотрели на Зосю и закрылись.

— Что вы с ним сделали, негодяи? — притворно всхлипывала Зося, прикладывая к глазам платочек. Она перевязала Казимиру голову шарфом, приказала перенести его на бричку.

Подбежавшие рабочие окружили легионеров. Зосю они не стали преследовать. Кто-то даже крикнул ей вдогонку:

— Дай вам бог здоровья, хозяюшка!

Зося доставила Казимира в свой особняк. Уложила на диване. Когда он пришел в себя, слуги обмыли его, переодели. Казимиру стало легче, и он заснул.

Неродзинская опустила на окнах шторы и, выбежав во двор, направилась к казарме сезонников. Рабочие обступили ее, недоверчиво разглядывали. Зося рассказала, что случилось с Казимиром, как она спасла его от легионеров.

— Сейчас он у меня дома… Пусть побудет там, пока ему станет лучше. Я приставила к потерпевшему Фирса.

— С Казимиром поговорить можно? — пристально взглянув на Зосю, спросил Лукашевич.

— Пожалуйста…

Рабочие проводили хозяйку благодарными взглядами.

— Ох, чует мое сердце, что здесь дело не в любви… Затевается какая-то тонкая хитрость, — сказал Тимофей Лукашевичу. — Может быть, лучше сходить мне, а то как бы она не приготовила тебе ловушку.

— А чем ты хуже меня?

— Ну, тогда пойдем вместе, — настаивал Тимофей.

Степан подозревал, что нападение легионеров на Казимира было подготовлено заранее. Такой вывод напрашивался потому, что агенты помещицы последние дни особенно усилили работу среди поляков, подбивая их на организованное штрейкбрехерство. Поэтому предупредить Казимира обо всем казалось крайне необходимым. Кроме этого, Лукашевич беспокоился и о состоянии здоровья товарища. «Тимофей говорит, что к Казимиру нужно идти вдвоем, опасается, что пани подготовила ловушку. Навряд ли это так, — прикидывал Степан. — Если же Тимофей прав, то рисковать двоим тем более нельзя».

— Нет, я пойду один, — категорически заявил он.

Когда стемнело, Лукашевич направился к панскому особняку. Зося сама встретила его.