В переполненной до отказа казарме царила необычная тишина.

Батраки в глубоком раздумье сидели или лежали в своих «квартирах» — так здесь называли места, отведенные на нарах людям для сна. Площадь «квартир» не превышала двух аршин в длину и пол-аршина в ширину, но многие из обитателей казармы были рады и этому.

У Ирины места было не больше. А как ей хотелось иметь хоть какой-нибудь собственный угол! В прошлом году девушка встретилась с батраком старосты Андреем, пригожим, светлоглазым парнем, и горячо полюбила его. Молодые люди решили пожениться, но у Андрея своего угла тоже не было, и они в надежде на лучшее время из месяца в месяц откладывали долгожданный день свадьбы.

Сидя у окна на своей верхней наре, девушка латала кофточку и думала о последних событиях. События эти и радовали ее и страшили. Она член стачечного комитета. Рабочие доверили ей вместе с другими защищать их права. А хватит ли у нее сил бороться, идти рядом с Лукашевичем и Олесем? Сумеет ли она оправдать доверие товарищей? Да и как к ее новой роли отнесется Андрей?

С нижних нар до слуха Ирины донесся тревожный шепот и плеск воды. Там пожилые женщины обмывали покойника. Тихо всхлипывала вдова. Плакали осиротевшие дети. Ирина вздохнула, надела кофточку.

— Ты куда? — спросила ее мать.

— Степан просил кое-что передать Олесю и разведать, что там против нас замышляет Хамлович. А еще он советовал обойти овзичан, рассказать им о нашей борьбе.

Посевы овзичан были разбросаны по лесу и ютились на небольших клочках и узеньких полосках. Лишь одно поле, начинавшееся сразу за помещичьим лугом, можно было назвать полем: оно имело версты три в длину и столько же в ширину. Ирина вышла из лесу прямо на это поле, оно пестрело разноцветными платочками жниц. Одни полоски уже выспевали и на легком ветерке позванивали колосьями, другие, хозяева которых не смогли вовремя посеять, — еще зеленели.

Недалеко от межи Ирина заметила подвешенную на кольях люльку, покрытую белым полотнищем. Возле нее сидел мальчик лет пяти.

— Чей ты будешь? — ласково спросила его Ирина.

— Мамин, — шепотом ответил малыш.

— А звать тебя как?

— Рома.

— А отца и маму?

Мальчик покосился на незнакомую девушку и, встретив ее теплую улыбку, сказал:

— Отца зовут Олесем, а маму Ольгой.

Так узнала Ирина, что попала на полоску Каменюков. Метрах в ста она увидела худенькую женщину. Это была Ольга.

Ирина рассказала ей, зачем пришла, что произошла в фольварке Неродзинской. Ольга внимательно выслушала девушку и пообещала сегодня же обо всем сообщить Олесю. Потом Ирина побывала у других жниц. Она рассказала о горькой доле панских батраков, передала их просьбу к мужикам: не подвести в решающую годину.

Весть о появлении на полях забастовщицы быстро облетела всех. Узнал об этом и Андрей, убиравший с другими батраками хозяйский хлеб.

— Так это ты от забастовщиков? — удивился он, увидев Ирину на участке Хамловича.

— Я, Андрейко, — ответила девушка и, оглянув ниву, спросила: — А что же это твоего хозяина не видно?

Андрей отвел Ирину в сторону.

— Хозяин был да чего-то срочно выехал в волость, — шепнул он, — грозится стачкомовцев в тюрьме сгноить… Ты там подальше от этого стачкома, а то как бы и тебя не зацепили.

— Да я-то, Андрейко, и есть стачком, — ответила Ирина.

Андрей пристально посмотрел на девушку, пожал плечами, потом, потоптавшись на месте, взял ее за руку.

— Мне с тобой, ох, как поговорить надобно! — сказал он. — Истосковался я, да и боюсь за тебя…

— Приходи на опушку, я буду ждать, — сказала торопливо Ирина и зашагала к жницам, работавшим на соседнем участке.

От каганца к низкому потолку тонкой струйкой поднималась сажа. В углу под выцветшей иконой на самодельной скамейке сидел белокурый, лет тринадцати мальчик. На столе лежал пучок ржаных стеблей. Парнишка трудился над плетенкой — неширокой соломенной лентой, из которой он собирался сделать себе шляпу.

На лице мальчика мелькнула улыбка, потом оно нахмурилось. Странный случай произошел с ним сегодня. Он пас скотину, и вдруг откуда ни возьмись возле него очутился незнакомый человек с посохом в руке, с сумой за плечами. Человек начал расспрашивать об овзичанах. Много людей перебрал, а потом и говорит:

— А ты не знаешь, где Пелагея Меланюк живет?

Тогда мальчик ответил незнакомцу с легким сердцем. А теперь его охватило сомнение: «А что если это был нехороший человек? Уж не он ли задержал в поле маму? Что-то ее долго нет…»

И только подумалось ему это, как скрипнула дверь землянки и в комнату вошла Пелагея. Она повесила серп на гвоздь, забитый в стену, пригладила взлохмаченные волосы сына и ласково спросила:

— Ты давно дома, Миколка?

— Не очень, мама, — солидно ответил мальчик. — Я сегодня потерял старостиного барана, насилу нашел, думал — волк сожрал. Как он, вредный, отбился от отары — до сих пор не пойму.

Глядя, как мальчик ловко орудовал пальцами, быстро укладывал шелковистые соломинки в замысловатый узор, мать улыбнулась.

— Ты опять с плетенкой возишься?

— Ага, хочу еще этим летом походить в новой шляпе.

Пелагея умылась, наспех приготовила ужин. Но еда не шла. Мысли ее были заняты другим. Думала о товарищах по партячейке, о бастующих рабочих. «Мой сын тоже будет таким, как они», — твердо решила она и представила себе Миколку похожим на Олеся, на Лукашевича…

— Молодец!

Пока Пелагея мыла посуду, убирала хату, Миколка заснул. Мать с трудом отвела его во двор на солому, которая заменяла ему постель. Там же она приготовила место себе и вернулась в землянку, чтобы потушить свет и закрыть на замок двери.

Не успела Пелагея переступить порог, как в дверь осторожно постучали. В сенцах послышался глухой шорох. В землянку вошел незнакомый мужчина. В руках у него был посох, за плечами — сума.

— Я из уездного комитета, по важному делу.

— Вы, видно, не туда попали. Ни про какие комитеты я и слыхом не слыхала… И вообще нехорошо мужчинам в такое позднее время по вдовьим хатам шататься… Идите-ка своей дорогой.

Незнакомец поставил посох у стола.

— Правильно поступаешь, товарищ Меланюк, на то и подполье, — сказал он.

Пелагея невольно оглянулась на окно.

— Ты его завесь чем-нибудь, на всякий случай, — посоветовал неизвестный. — Как я к тебе шел, этого никто не видел. Будет лучше, если и у тебя не заметят.

Пелагея занавесила платком маленькое окошко.

— Кто же вы такой будете? — прошептала она.

Незнакомец вытащил из пиджака небольшую бумажку и протянул ее Пелагее. Та долго всматривалась в каждую букву. Вдруг лицо ее просияло.

— Неужели Сергей Михайлович?

— Он самый.

Пелагея засуетилась, придвинула скамейку:

— Садитесь, Сергей Михайлович, рассказывайте…

Гость снял суму, присел.

— Мне бы надо с Олесем Каменюком встретиться, — сказал он. — Тогда уже и расскажу вам, что и как, потому что дорога каждая минута… Лукашевича тоже надо повидать.

— Олеся я сейчас позову, а Лукашевич в фольварке.

Пелагея ушла. Сергей Михайлович прошелся по узенькой клетушке. Он с нетерпением ожидал встречи с Каменюком.

«Кажется, неплохой большевик из него вышел», — подумал он.

Вспомнил солдатскую жизнь на Западном фронте, гнилой блиндаж, в котором вместе с Олесем провел немало беспокойных дней и бессонных ночей. Старый большевик, научившийся выдержке и хладнокровию на баррикадах и в подполье, он привязался к молчаливому горячему белорусу, оберегал его от бессмысленного риска в боях. Слишком уж безрассудно дрался Каменюк!

Когда в газетах писали о героизме Кузьмы Крючкова, Сергей Михайлович улыбался и думал: «Крючков, выдумкой попахивает, а вот Каменюк — другое дело… Из этого может вырасти настоящий герой, народный герой…» И он стремился сохранить Олеся для общего дела.

Вспомнился тот вечер, когда впервые рассказал парню о партии, о ее великих задачах. Ничего тогда не ответил ему молодой солдат, но Сергей Михайлович вскоре почувствовал, что Олесь привязался к нему еще сильнее.

— Да, Олесь любит народ… А раз так, значит, будет служить ему до последнего вздоха, — прошептал руководитель уездного подполья.

В землянку неслышно вернулась Пелагея.

— Каменюк сейчас будет. Лукашевич — тоже. Он, оказывается, к Олесю посоветоваться пришел.

— Вот и отлично! — обрадовался Сергей Михайлович.

Несколько минут спустя пришли Каменюк и Лукашевич. Они сразу узнали руководителя уездного комитета.

Лукашевич рассказал о событиях в фольварке, о твердом решении не уступать Неродзинской. Каменюк сообщил, что большинство овзичан во всем намерено поддержать забастовщиков.

Сергей Михайлович не пропустил без внимания ни одного слова. Многое он заставил повторить, вникал во все подробности событий. Выслушав Лукашевича и Каменюка, он некоторое время сосредоточенно молчал.

— Ну, что ж… — наконец заговорил он. — Дела идут у вас неплохо. Партия наша, как вам известно, считает, что война пилсудчиков против Советов — это война и против трудящихся Польши, и держит курс на массовые выступления рабочих и крестьян в тылу.

За окном шелестела листьями липа. Луна, ярко светившая над селом, сначала потускнела, затем вовсе скрылась за проплывавшей тучей.

— Нужно любой ценой помешать Неродзинской и Хамловичу сорвать забастовку, — продолжал Сергей Михайлович. — Она должна быть превращена в вооруженное выступление. Нас поддержат соседние села, фольварки… Это будет серьезным ударом по силам контрреволюции вообще и хорошим вкладом в дело борьбы за освобождение Западной Белоруссии.

Сергей Михайлович дал совет, что делать партячейке, затем вытащил из сумы две брошюры и зачитанную до дыр газету «Правда».

— Это труды Ильича, оставляю их вам. Прочитаете, словно с самим Лениным посоветуетесь. А в газете опубликованы тезисы Центрального Комитета РКП(б) «Польский фронт и наши задачи».

Олесь проводил секретаря партийного комитета на опушку леса, прощаясь, спросил его:

— А может, остался бы хоть на пару деньков в Овзичах? Нам ведь твоя помощь очень нужна!

— Вы и сами справитесь, — ответил Сергей Михайлович. — По решению комитета я должен быть сегодня в Иванове. Постараюсь держать с вами постоянную связь. Явка будет в районе фронта.

Крепко пожав друг другу руки, Сергей Михайлович и Олесь расстались.