Запершись в кабинете, пани Зося писала послание полковнику Поповичу. Передав привет и пожелания счастливой жизни, Зося задумалась: хотелось написать обо всем ясно и кратко, но для нее это было всегда очень трудным занятием.

«Я знаю, что дела наши на фронте плачевные, живем мы все как на вулкане, — вывела еще одну строчку пани и, склонившись над бумагой, приступила к главному: — Сегодня один верный человек по моему заданию выследил банду местных большевиков. Они совещались ночью в лесу и рассуждали о забастовке и даже о восстании.

Среди злоумышленников были батраки Олесь Каменюк и Степан Лукашевич. Они-то и являются главными воротилами шайки. Остальных распознать не удалось. Узнал бы мой человек в эту ночь многое, но ему помешали волки, вынудившие беднягу отдалиться от места сборища указанных злоумышленников».

Неродзинская закурила и продолжала:

«Из этого вы можете судить, каково мне. Знать, что в твоем фольварке готовятся забастовка и восстание, и быть бессильной помешать им, — от этого хорошо себя не почувствуешь. Я, конечно, в состоянии хоть сегодня схватить Каменюка и Лукашевича, но это может вызвать неприятные осложнения. Для начала я уволила с работы Каменюка, а сегодня выгнала и Лукашевича. Это полумера, поэтому еще прошу Вас не откладывать присылку в фольварк охранного или карательного отряда».

В дверь кабинета постучали, затем просунулась седая голова лакея Фирса.

— К вашей ясновельможности по срочному делу просится управитель, — доложил он.

Неродзинская отодвинула письмо.

— Вечно несет его не вовремя… А впрочем — зови.

Лакей исчез. Помещица посмотрела благожелательно в его сторону, подумала: «Были бы мне все так преданы, как Фирс, и горя не знала бы». В кабинет вошел Яблонский. Он отвесил хозяйке глубокий поклон и рассказал о том, что видел в поле сам и слышал от надсмотрщика.

Неродзинская встала. Не отрывая глаз от хорькообразного лица своего управителя, она спросила:

— Лукашевича в поле не было?

— Не было, но я уверен, ясновельможная пани: это его работа, — поспешно ответил управитель.

— Следить за каждым его шагом, докладывать о каждом слове! — приказала Неродзинская.

— Будет исполнено в точности, ясновельможная…

Клубы пыли, встававшей над дорогой, быстро приближались к фольварку. Неродзинская вышла на веранду, за ней, стараясь ступать как можно тише, последовал Яблонский. Когда люди затопили широкий двор, наполнив воздух возгласами, пани побагровела от злобы. Не сводя с толпы глаз, она сказала:

— Надсмотрщика я накажу особо… Батракам на обед опять выдать сельдей, а за то, что самовольно бросили работу, оштрафовать!

Управитель не согласен был с такими неосмотрительными мерами, но льстивая улыбка не исчезала с его остренькой физиономии. Он разрешил себе спросить у хозяйки:

— Не позволит ли мне ваша ясновельможность высказать одну мысль?

Неродзинская нахмурилась:

— Ну?

— Сельди мы обязательно израсходуем. Но сегодня… не лучше ли накормить это быдло чем-то другим. Ведь рожь может осыпаться…

— Что?! — рассвирепела Неродзинская. — Унижаться перед всяким сбродом? Пшел вон!

Яблонский стремглав сбежал по ступенькам во двор, исчез за углом дома. Помещица плюнула ему вслед и вернулась в кабинет. Фирс получил приказ закрыть все двери и никого в дом не впускать.

Быстро дописав письмо Поповичу, Неродзинская положила его в стол и подошла к окну. Двор кишел, как муравейник. Были отчетливо слышны возбужденные выкрики. В толпе она заметила Казимира. По-видимому, тот что-то говорил рабочим, вокруг него все теснее сжималось живое кольцо.

— Снова с ними… Допляшешься ты у меня, смердюк! — процедила Неродзинская сквозь зубы.

Она знала молодого поляка и даже пыталась задобрить, прибрать к рукам, сделать из него своего агента. Месяца два тому назад пани поручила Яблонскому сблизиться с Казимиром как поляку с поляком, но сделать это было нелегко, — Казимир был неразлучен с Тимофеем. Управитель стал посылать их на работу в разные места, и однажды ему удалось поговорить с Казимиром, но безрезультатно. Попыталась поговорить с ним и сама Неродзинская: она дала батраку недвусмысленно понять, что намерена одарить его своими милостями и посоветовала изменить образ жизни.

На второй день после ее встречи с Казимиром сезонники, возвращаясь с поля, пели частушки, в которых высмеивалась хищная волчица, пытавшаяся задобрить ягненка, чтобы потом его съесть. Неродзинская поняла, что в частушках речь шла о ней, что все это сделал Казимир, и поклялась отомстить ему за неслыханную дерзость.

Вспомнив обо всем, помещица прошептала:

— Вслед за Лукашевичем волчий билет ожидает тебя, негодник, — и, сама не зная зачем, плотно закрыла дверь, собираясь запереть ее на ключ.

В это время кто-то запел частушки на мотив «Журавля»:

Зося схватилась за голову, заметалась по кабинету.

— Какой ужас! Какой позор! Нужно непременно послать за легионерами к полковнику Поповичу!

В кабинет вбежал запыхавшийся Яблонский.

— Ваша ясновельможность, они хотят объявить забастовку, меня не слушаются… Позвольте накормить их чем угодно, только не сельдями. Иначе можно потерять весь урожай.

Неродзинская презрительно оглядела управителя с ног до головы и, немного подумав, сказала:

— Пожалуй, ты прав, толпу нужно унять. Другое дело, когда к нам приедут легионеры, я тогда сама первого попавшегося на сук вздерну.

Управитель, вернувшись во двор, протиснулся в гущу батраков и, с трудом добившись тишины, объявил:

— Ясновельможная пани — доброе у нее сердце! — приказала выдать вам простокваши. Так что кушайте — и с богом в поле!

Рабочие стояли молча, посматривая друг на друга.

— А какое было у нее сердце, когда увольняла Каменюка и Лукашевича? — спросил Тимофей. — Или у ясновельможных по два сердца? Одно лютое, а другое доброе…

В толпе засмеялись.

— Может, панове, обойдемся без праздных слов? — попытался Яблонский ввести разговор в мирную колею. — Зачем зря время терять? Всех косарей, жниц и вязальщиц милости прошу на кухню!

Но рабочим слишком хорошо был знаком норов «хорька». Никто не тронулся с места. Лишь Катрич шагнул, было, к кухне.

— А почему бы и не откушать простоквашки? Что здесь зазорного?

— То зазорно, что тебя пани простоквашей покормит, а другие волчий билет получат, как Олесь и Степан, — выкрикнула Ирина.

— При чем тут Олесь и Степан? — продолжал уговаривать батраков сладким голоском Яблонский. — Ну, выдали селедку, которая вам не понравилась… Так ведь эту нашу оплошность пани самолично исправляет…

— Так пусть тогда и другую исправит, — перебил его Платон. — Пусть вернет на работу уволенных!

— Об этом мне пани вести разговоры не поручала…

— Ну и убирайся отсюда, раз не поручала!

— Давай сюда Неродзинскую! Пусть заберет свой деликатес! А то еще высчитывать за него вздумает!

Над головой Яблонского пролетела рваная селедка, за ней еще и еще… Одна рыбина попала ему в лицо. Другая сбила шляпу. На шелковой рубашке появились ржавые пятна. Кое-как вырвавшись из толпы, неуклюже подпрыгивая, управитель что было силы побежал к помещичьему особняку и снова предстал перед Неродзинской.

— Распорядитесь заложить и подать к подъезду синий фаэтон, — приказала пани. — Я съезжу к полковнику Поповичу.

— Да вас и за ворота не выпустят! — воскликнул Яблонский.

— Пусть только посмеют! — взвизгнула Неродзинская, хотя и понимала, что вряд ли сумеет что-нибудь сделать, если они таки «посмеют».

Отъезда пани Зоси рабочие не заметили, они были слишком увлечены своим делом, слушали выступление Тимофея. Всегда тихий и задумчивый, он теперь весь пылал гневом.

— Жить так дальше мы не можем. На работу выйдем лишь после того, как будем твердо знать, что такое, как сегодня, больше не повторится, а Степан и Олесь снова приступят к работе.

Гул одобрения заглушил голос Тимофея.

— Правильно, бастовать!

— А «хорька» — на тачку!

— Пусть Степан и Олесь будут у нас главными!

Во дворе появился Лукашевич, его сразу засыпали вопросами.

— Говори, как быть! Что делать?

Степан окинул взглядом толпу. К нему обратились сотни глаз, потянулись сотни рук, и он понял, что люди видят в нем своего руководителя, готовы вручить ему свою судьбу.

— Правильно вы решили, товарищи, — бастовать! — заговорил он. — Не дадим по рукам Неродзинской и Яблонскому — с голоду подохнем! Но помните, помещица, хоть и молода, но не дура и бездействовать не будет.

Когда Лукашевич закончил речь, большинством голосов была объявлена забастовка. В стачечный комитет избрали Тимофея, Казимира, Ирину, Платона, председателем — Лукашевича. Комитету поручили разработать требования к Неродзинской, создать забастовочный фонд, выставить пикеты на полях и дорогах, связаться с крестьянами ближайших сел и рабочими Христиновского фольварка.

Из казармы выбежал сторож Евтихий.

— Братцы, умер Тодось! — крикнул он.

Забастовщики обнажили головы. Послышался плач женщины.

— Бедная Марфа! — вздохнул Евтихий. — Что с ней делается.

Степан низко опустил голову. Руки его сами собой сжались в кулаки.

Яблонский был зол до бешенства. Ни о чем не договорившись с забастовщиками, он вечером сильно напился.

«Как все нескладно получается, — думал управитель, сидя у себя за столом. — Но наплевать мне на это! Мне нужна Ирина, а остальное — к черту! Приручу сначала мать, а потом и ее, — тогда и забастовщиков к рукам приберу, и себе удовольствие…».

У окна дремал Катрич.

— Я вижу, ты опять про садик скоро запоешь? Благо вино есть…

Катрич поднял голову:

— Вы, никак, меня спрашивали? Что изволите?

— Сходи позови ко мне мать Ирины.

Катрич встал, подошел к столу, выпил стакан вина и молча ушел. Управитель долго тупо смотрел в стенку.

Вошла мать Ирины, поклонилась, взглянув на икону, висевшую в углу, перекрестилась. Яблонский усадил ее за стол, пододвинул тарелку вишен, свежий огурчик, налил в рюмку вина.

— Что вы, что вы, пан управитель! Нам бы кусок хлеба, и то достаточно, — засуетилась батрачка, не зная, что ей делать.

— Ты извини меня, Нестеровна, но я хотел поговорить насчет дочки, — сказал с достоинством Яблонский. — Я хоть и постарше ее, но влюблен. Как это говорится: «Любви все возрасты покорны…» Вот и я — не совсем молод, не совсем красив, но влюблен по уши. Я озолочу ее!

Мать Ирины была поражена услышанным. Она глядела на Яблонского, словно видела этого человека впервые.

— Ирину озолочу, а ты, Нестеровна, будешь жить, как у бога за пазухой.

Батрачка долго сидела в раздумье, потом выпила налитое вино и снова задумалась. Вспомнила Андрея — хорошего, но такого же нищего, как и сама.

«Что Андрей может дать Ирине? Только нужду. А этот? Хорек, но с лица воды не пить… У него Ирина будет жить, словно в раю, да и мне, может, на старость кусок хлеба найдется».

— Я хоть с виду и суров, но добрый, — угадывая мысли женщины, продолжал Яблонский. — Такую жизнь вам устрою, как в сказке!

— А не насмеетесь над девкой? Ведь она еще дите да и только.

— Уж я, Нестеровна, не подведу. А ты с Ириной поговори как мать. Сердце у нее, конечно, как у всех: привыкнет — полюбит.

— Дай бог.

Распрощался Яблонский с батрачкой за руку.

…В эту ночь Ирина много плакала, плакала так, чтобы никто не слышал из соседей по нарам. А утром сказала матери:

— К «хорьку» я не пойду! Мое счастье только с Андреем.