Возле гребли, сдерживая упругие ветви лозняка, стоял молодой, стройный мужчина, он был в полотняной домотканой сорочке. Широкие поля соломенной шляпы затеняли его лицо.

— Не пришла, — прошептал он, — может, что случилось?

Ветер донес звуки легких шагов. На дороге появилась худенькая женщина. Луна осветила ее лицо. На лбу виднелись две глубокие морщинки, под глазами темные круги. Услышав шорох в кустах, женщина вздрогнула, прижалась к придорожному дереву.

Мужчина подошел к ней.

— Опаздывать, Пелагея, нам никак нельзя, — сказал он тихо.

— Извини, Олесь Иванович, задержал Миколка, поздно пригнал стадо.

Олесь быстро зашагал по дороге, Пелагея последовала за ним. Шли молча, держались ближе к деревьям, прятались в их тени. Порой они останавливались, прислушивались к каждому шороху и, убедившись, что опасности нет, продолжали путь.

— Теперь нас никто не увидит, — произнес Олесь, когда дорога повернула в лес, и вдруг остановился. С востока доносились глухие звуки, напоминавшие дальние раскаты грома.

— Никак, гроза? — спросила Пелагея.

— Кому гроза, а нам — счастье, — ответил Олесь. — Красная Армия приближается…

Над головами бесшумно пролетела сова, нырнула в чащу, задела крылом сучок. Хрустнув, он упал на дорогу. И стало так тихо, что Пелагея услышала биение своего сердца. Она коснулась локтя Олеся:

— Кто-то едет…

Совсем недалеко послышался стук копыт. Путники сошли с дороги, спрятались за деревьями.

Появились два всадника: мужчина и женщина.

— Осмелюсь еще раз повторить вашей ясновельможности, что в фольварке людей мутит Степан Лукашевич, а в деревне — Олесь Каменюк, — пробасил мужчина. — И как ни странно, в верхах все об этом знают, а почему-то молчат.

— При создавшейся ситуации на польско-советском фронте это естественно. Я ведь давно настаиваю, чтобы прислали охрану, но, сами знаете, не хватает ни жандармов, ни легионеров, — ответила женщина.

Олесь жадно ловил каждое слово. Пелагея боялась пошевельнуться. У поврежденного снарядом дуба, бессильно свесившего над дорогой могучую ветвь, всадники повернули вправо.

— С Лукашевичем и Каменюком, ваша ясновельможность, надо расправиться и как можно быстрее.

— Я об этом позабочусь…

Лошади перешли на рысь и исчезли за поворотом дороги. Когда стук копыт затих, Олесь спросил у Пелагеи:

— Узнала?

— Неродзинскую и Хамловича я и на том свете узнаю. Так насолили, аж сердце болит.

Олесь и Пелагея свернули на тропинку, уводившую в чащу. Спустившись в низину, они чуть не столкнулись с человеком, что-то искавшим в кустах папоротника.

— Да изыди, нечистая сила, с пути моего, — доносился его горячий шепот. — Мать святая богородица, помоги рабу твоему Дмитрию…

Услышав шаги, человек опустился на колени, съежился и стал поспешно креститься.

— Да ведь это дед Дмитрий! Чего его нелегкая в такой час сюда принесла? — удивилась Пелагея.

— Ищет цветок счастья, — усмехнулся Олесь. — Старик верит в особую тайну папоротника, думает, что цветок его принесет в дом радость и богатство, и каждый год приходит сюда на поиски.

— Он, кажется, нас заметил, Иванович, — вишь, как молится и все оглядывается…

— Может, за злых духов принял…

Олесь осторожно, не желая вспугнуть старика, обошел его, но дед Дмитрий вдруг схватился, быстро выбежал на тропинку и скрылся в кустах.

— Теперь ему будет, о чем рассказывать до нового дня Ивана Купала. Скажет, что с самим дьяволом повстречался. — Олесь помолчал. — Такие-то дела, Поля… Нею жизнь ищет бедняга свое счастье, да не дается оно само в руки.

Пелагея тяжело вздохнула: «Я тоже всю жизнь ищу счастье, и мне оно не дается в руки». Забыв о встрече с дедом Дмитрием, она задумалась над своей горемычной жизнью. Именно горемычной, ведь несчастья и беды сыплются на ее голову с самого детства.

Мелькнуло в памяти пережитое… Телушка отца, которую она пасла, забрела на помещичье поле. По его приказу провинившуюся пастушку жестоко избили, батьку оштрафовали, а потом за неуплату штрафа посадили в холодную, каждый день пороли, отбили почки. Похворав несколько недель, отец простился с белым светом. Ненависть к панам у Пелагеи удвоилась, когда из-за них осталась вдовой: муж, изнуренный работой, заболел чахоткой и, не успев поставить на ноги сына Миколку, умер. А какой был здоровяга, когда полюбились!

От дум Пелагею пробудил голос Олеся.

— Ты что это, задремала на ходу, что ли?

Женщина вздрогнула и, стиснув жилистые кулачки, быстрее зашагала за своим спутником. Возле болота их встретил человек в рабочей блузе, а немного погодя — еще двое. Все они направились в глубь леса.

Под густой сенью дуба слышался негромкий говор людей, собравшихся на совет. Их было пятеро: Олесь Каменюк — слесарь пани Неродзинской, недавно уволенный за политическую неблагонадежность, Степан Лукашевич — кузнец фольварка, Пелагея Меланюк — вдова из Овзичей и два панских батрака — Тимофей и Казимир. Заседала большевистская ячейка.

Олесь стоял у дуба и тихо говорил:

— Так вот, друзья, есть такая легенда в нашем белорусском народе, красивая легенда о папоротнике. Всякую всячину рассказывают старые люди про его чудесный цветок. Распускается будто этот цветок раз в году, в ночь под Ивана Купала, и не на всех кустах, а на одном из многих тысяч. Кто его найдет, тот будет счастлив. Но надо угадать, на каком он кусте расцветает и подоспеть туда как раз, когда он распускается. А еще надо, чтобы душа этого человека была чистая-пречистая! Иначе не одолеть черных сил, которые крадут у людей их счастье.

Пелагея вздохнула. Каменюк умолк, задумался.

— Продолжай, Олесь, — попросил Лукашевич.

— Эта легенда не простая. С нею связаны мечты народные о большом, настоящем счастье. Люди веками тянулись к счастью. Только без борьбы оно не дается никому. Да и какой тропой к нему подойти — тоже надо знать, но не все видят эту тропу. Взять, к примеру, нашего овзичского деда Дмитрия. Мало ему разве сала залили за шкуру Неродзинские и Хамловичи? А он вместо того, чтобы с топором идти на них, на какие-то чары надеется. Мы с Пелагеей его сегодня видели на болоте — опять искал в папоротнике счастье.

— Многие, как и он, мечтают о чуде, — отозвался Тимофей.

— Многие, — кивнул Олесь. — Да только цветка того никто не видел и не увидит. Папоротник ведь не цветет… Совсем иным путем надо идти к счастью! Тем путем, который указал нам Ленин, большевики… Вы знаете, что пилсудчики, напавшие с благословения Антанты на Советскую Россию, получили хорошую сдачу. Красная Армия уже вступила в Западную Белоруссию. Вот прислушайтесь…

С востока, подобно далекому грому, доносились, то затихая, то нарастая, раскаты.

— Это наши русские братья бьются за Пинск, за белорусскую землю, за нашу свободу и счастье, — продолжал Олесь. — Вот где наш папоротник расцветает. Пора браться за дело и нам. Нужно выступить против Неродзинской и Хамловича сообща и рабочим и мужикам, помочь Красной Армии как можно скорее продвинуться в глубь Полесья. Неродзинская руки вверх не поднимет. Она наверняка вызовет карательный отряд. Борьба наша нелегкая: это не цвет папоротника искать.

Олесь обвел взглядом товарищей, прислонился к дереву. Пелагея смотрела на него с волнением и любовью, и ей казалось, что силы этого неугомонного человека — от могучего дуба, и передаются они всем присутствующим.

Рассказал Олесь товарищам и о встрече в лесу с Неродзинской и Хамловичем, об их разговоре.

— А ну, обожди минутку, — остановил его Лукашевич, предостерегающе подняв руку. Все невольно прислушались. Где-то совсем близко хрустнул валежник. Через несколько секунд хруст повторился. Олесь нащупал в кармане наган.

— Это волки, — сказал Казимир.

Действительно шагах в двадцати между темными стволами деревьев мелькнули красноватые огоньки волчьих глаз.

— Они даже к лучшему, — пошутил Олесь. — Под такой охраной к нам не посмеет подступить самая услужливая панская ищейка.

Черные тени двух огромных волков с минуту стояли неподвижно, затем растворились в темноте. Слово взял Лукашевич.

— Вот в нашем кузнечном деле как бывает… Огонь есть, а пока горно не раздуешь, ничего не выкуешь. Так и тут. Огонь в каждом сердце теплится: и под блузой рабочего и под свиткой крестьянина. Но его нужно раздуть в полымя. Такая, я мыслю, у нас задача… Сначала забастовку, а потом и восстание поднять. Правда, маловато нас…

Привычным взмахом руки Лукашевич отмечал почти каждое свое слово. Всякий без труда определил бы, что имеет дело с кузнецом. Даже при лунном свете на ровном выпуклом лбу видна была въевшаяся в кожу угольная пыль, только глубокая морщинка пересекала лоб белой линией. Из-под густых бровей пристально смотрели широко раскрытые глаза.

— И оружия у нас еще мало, — продолжал Лукашевич. — Можно сказать, нету его. Нужно осмотреть все блиндажи и окопы в окрестностях, там наверняка кое-что найдется. Нужно также подумать…

— Думать нам уже некогда, — вдруг перебила его Пелагея. — Надо сорвать Неродзинской уборку хлеба, чтобы тем хлебом легионеры сыты не были…

Когда Пелагея говорила, она преображалась. На лице, густо покрытом коричневыми веснушками, появлялся румянец, а голос, всегда тихий, робкий, вдруг становился твердым, уверенным.

— Чем кормить легионеров, пусть панское зерно на корню осыпается! — повысила голос Пелагея. — Тогда и наши придут скорее.

Все одобрительно кивнули.

Луна медленно плыла над лесом. От дуба на землю ложилась густая, пересыпанная светлыми точками тень. На востоке, откуда все время доносился гул орудий, уже появились первые признаки рассвета: померкли звезды, начало светлеть небо. А Олесь и его товарищи все еще продолжали беседу — нужно было предусмотреть каждую мелочь.

Большевистская ячейка решила: в фольварке Неродзинской начать забастовку; добиться, чтобы бастующих поддержали батраки Христиновского фольварка и овзичские крестьяне; забастовку не прекращать до полной победы.

Расходились на рассвете. Лукашевич и его спутники поодиночке спустились к болоту, а Олесь и Пелагея пошли напрямик лесом.

Трава поблескивала росой. На небосклоне вспыхнуло зарево. В сосняке, как бы прощаясь с угасающей ночью, прокричал деркач и улетел в чащу.

Когда все стихло, к старому дубу подошел мужчина в брезентовом плаще. Еле сдерживая нетерпение, он подождал немного и, воровски оглядываясь, пошел по направлению к фольварку.