Дни проходили за днями. Фронт откатывался все дальше и дальше от границы. Удальцову и его товарищам уже было ясно, что война, разгоревшаяся не на жизнь, а на смерть, приняла затяжной характер. При помощи рации они разобрались в обстановке. Советские войска, отходя в глубь страны, вели тяжелые оборонительные бои; шли ожесточенные сражения в тылу врага, в Севастополе, Одессе, Бресте, все активнее вступали в борьбу с фашистскими захватчиками партизаны. Среди сотен подразделений народных мстителей назывался и отряд какой-то Ганны.

В отряде имени Погранзаставы тоже часто говорили о Ганне. Слухи о ней доходили сюда по радио и из уст в уста от жителей мест, где действовал ее отряд. Говорили, что Ганна еще совсем молодая женщина, увезенная фашистами в Германию и бежавшая из плена, что о ней люди стали слагать легенды, а ее имя приводит в трепет немецких карателей.

И каждый раз, когда начинался разговор о Ганне, Удальцов слушал с большим вниманием, а потом, уединившись, подолгу о чем-то думал. Однажды, вернувшись с очередной операции, — отряд взорвал вражеский эшелон с боеприпасами, — Удальцов отдыхал под сенью развесистого дуба. Вокруг него группками сидели партизаны. Довольные удачей, они делились впечатлениями о схватке с охраной поезда, вспоминали о счастливых довоенных днях, о родных и близких.

— А знаете, что? — предложил Георгадзе. — Давайте попросим лейтенанта рассказать о себе.

Партизаны окружили командира.

— Расскажите, товарищ лейтенант, этим вы и себе душу облегчите, и нам станет ясно, что и как. Да и вообще мы должны знать своего командира ближе, — изложил общую просьбу усач.

Удальцов встал, прислонился спиной к старому дубу.

— Да… — тихо, задумчиво сказал он. — Все вы говорите о счастливой жизни. А мне не повезло… Вот я часто слышу, что Удальцов, мол, молчаливый, всегда грустный. На это есть причина…

К дубу собрался почти весь отряд, выросший до двухсот человек. Те, кто был поближе, уселись на траве, остальные теснясь стояли.

— После захвата гитлеровцами Польши, — продолжал Удальцов, — служил я на одной погранзаставе западнее Львова. Со мной жили старики и жена с двумя малышами. Сынишка уже готовился поступить в школу, а дочурке только второй годок шел. И вот однажды ночью, когда я уехал выполнять боевое задание, на заставу под видом поляков, недовольных якобы новой польско-советской границей, напали немецкие фашисты. Отдыхавшая смена пограничников героически сопротивлялась, но силы были неравные — гитлеровские бандиты захватили документы заставы, ворвались в мою квартиру, убили отца и мать, не пожалели даже малышей, а жену увезли. Наверное, рассчитывали получить какие-нибудь важные сведения…

Удальцов закурил, глубоко затянулся.

— И вот с тех пор сердце мое словно окаменело…

— Не люди, а звери эти гитлеровцы, — отозвался Мазур.

— Хуже зверей, — вздохнул Удальцов. — Ну, на той заставе я, конечно, оставаться не мог, уж очень тяжело мне было. Попросил перевод и получил назначение сюда, в Белоруссию.

— А жену как звали?

— Аннушкой, по-вашему Ганной…

Прибывшая группа разведчиков прервала невеселый рассказ Удальцова. Начальник разведки доложил, что немцы большими силами прочесывают лес.

— Один рабочий сообщил, — сказал он, — что фашисты напали на след нашего отряда.

Удальцов объявил сбор, выслал во все стороны дозоры. Они донесли, что немцы движутся цепью, растянувшейся на несколько километров и, судя по всему, собираются окружить партизан, так как начали обход отряда с флангов.

Посоветовавшись с комиссаром и начальником штаба отряда, Удальцов решил отойти на восток — это был единственный выход.