От здания сельсовета взбудораженные женщины бросились в поле. Марина настолько вошла в роль их верховода, что Кульбабе и Антонюку здесь уже было делать нечего.

— З-з-заварилась каша, з-з-зятек, не на шутку, — шепнул Кульбаба, увлекая Антонюка в глухой переулок. — Остановка теперь за оружием.

— Человек из Польши не появлялся?

— П-пока нет, хотя уже давно должен был прибыть.

— А что если он попался? — оглядываясь спросил Антонюк.

— Навряд ли, если бы его пограничники з-з-задержали, то уже добрались бы и до нас… Но при любых условиях б-б-бабский бунт нужно превратить в восстание, оружия у нас немного припасено.

— А в соседних селах знают о наших планах?

— Знают. Кондратьевич с-с-сообщил, кому следует, через надежных людей. Но х-х-хватит об этом на улице. З-з-зайдем лучше к куму и п-п-посоветуемся, что делать дальше.

Когда они были уже во дворе Зарубы, по улице быстрой рысью промчался Журавлев, за ним проскакали несколько пограничников.

— Начальник погранзаставы куда-то т-т-торопится.

— Если в поле, то с бабами ему не совладать! Теперь их и черти не уймут. А оружие он, конечно, применять не рискнет.

У крыльца дома Антонюк остановился.

— Вы знаете, какая у меня появилась мысль?

— К-к-какая?

— Может быть, человек из Польши уже здесь, но не имеет возможности встретиться с нами.

— Т-т-такое могло случиться.

— А раз так, то почему бы не проверить? Помните, вы говорили о дубе в Сухом Яру?

— Помню, и ты, пожалуй, прав… Сейчас же отправляйся т-т-туда, осмотри дупло и немедленно возвращайся. Только будь поосторожнее…

— Сделаю все, как надо.

За небольшим лесом, где межа отделяла земли совхоза от крестьянских, вправо тянулись колхозные массивы, влево — клиночки и полоски единоличников. Везде кипела работа. Василек сиял от радости, он бороновал на хозяйских лошадях только что вспаханное поле матери. Еще вчера на пастбище приезжал Терентий и уговорил батраков помочь посеять тяглом кулаков-саботажников участки бедноты. К ним присоединился и Василек в надежде, что Заруба об этом не узнает.

«Сказал же он, чтобы три дня не приводил лошадей с пастбища», — думал батрачонок, вдыхая неуловимый аромат свежевспаханного поля.

— Как ты думаешь, что мне сделает хозяин, если узнает обо всем? — спросил он бороновавшего рядом Ефимку.

— По-моему, ничего особенного… Ну, побьет, ну, прогонит, и все тебе наказание, — ответил, подумав, Ефимка. — А прогонит — в колхоз пойдешь.

Важно шагая возле лошадей, Василек вышел на гребень пригорка, обвел взглядом поле: по дороге к колхозным бригадам из села двигалась огромная толпа.

— Много людей выехало в степь и еще идут, — показал он кнутовищем. — И все вроде женщины.

— Это назло кулакам, — ответил Ефимка.

Возле кобылицы, весело размахивая коротким хвостиком, шел гнедой стригунок с белой лысинкой на лбу. Василек любовно посматривал на него.

«Хозяин пообещал отдать жеребенка маме, но разве кулак уступит такого красавца?»

Василек вдруг услышал крики людей. Он поднял голову и остановился, как вкопанный. На колхозном поле суетились сотни людей. Но вот толпа разделилась на две группы: одна постепенно растаяла — люди приступили к работе, другая — отхлынула к дороге.

— К нам бегут, что ли? — услышал он голос Терентия.

— Вроде, к нам, — ответил стоявший рядом пожилой батрак.

Подъехали пограничники. Журавлев быстро собрал всех людей и, не сходя с коня, коротко рассказал, что случилось в селе и на колхозном поле.

— Взбунтовавшиеся бабы хотели сорвать работу колхозников, но из этого ничего не вышло, — сказал он. — Теперь они все зло хотят сорвать на вас. Держитесь стойко. Не обращайте на них внимания и спокойно работайте. С борозды не должен сойти ни один!

Все разошлись по своим местам, взялись за работу.

— А что это Всеволодова не видно? — спросил у Журавлева Терентий.

— Он в больнице, едва живой остался… Но об этом потом, — неохотно ответил начальник погранзаставы.

Василек с ужасом взглянул на приближавшуюся толпу рассвирепевших женщин. Взявшись за руки, они преградили дорогу тракторам. В первом ряду Василек увидел мать.

«Значит, совсем стала на сторону кулаков… Что же теперь будет?» — подумал он.

Над полем пронеслись хриплые голоса, слились в какое-то странное гудение: так гудят ветры в январскую метель.

— Прочь с наших полей! Кто вам дал право чужую землю пахать? Бабоньки, ломай все! Бей организаторов! — вырывались из общего гула обозленные выкрики.

Наперед выбежала Марина.

— Женщины, стягивай на землю трактористов! — приказала она. — А семена грузите на подводы, потом поделим!

Тракторы в сопровождении Журавлева и Терентия медленно продвигались вперед, за ними молча шли плужники, сеяльщики, погоняльщики. Василек, шагавший за первым трактором, столкнулся с матерью. Лицо ее перекосилось от гнева. В глазах отражалось столько отчаяния, печали и безнадежности, что батрачонку стало страшно.

— Наш участок, мама, еще утром вспахали… К вечеру и посеем, — сказал он, как бы оправдываясь.

Марина схватила Василька за руку, ударила по щеке, крикнула каким-то диким, незнакомым голосом:

— Кто тебя подбил на это, паршивец? Коммунисты?

Отбежав в сторону, Василек, тяжело дыша, сказал сквозь слезы:

— Кулакам продалась, так и драться сразу… Я ведь все слышал, о чем договорились на именинах Ульяны Павловны…

Женщины ахнули, покосились на свою предводительницу.

— Так вот какая, эта Осадчиха!

Возле Марины как из-под земли вырос Журавлев.

— Преданно вы служите убийцам мужа, — взглянул он на нее с упреком.

— А вы докажите, что Конона убили они, — выпрямилась Марина.

— Тут и доказывать уже нечего…

И этого было достаточно. Марина медленно отошла от толпы. Ее теперь ничто не интересовало. То, что сейчас услышала, воспринималось как неизбежное завершение какого-то страшного сна.