Село на зорьке спало крепко. Спал под навесом и Василек. Ему снился сон.

…Василек уже взрослый. Разругавшись с Зарубой, он ушел в колхоз и стал трактористом. И вот ведет он позолоченную солнцем машину по необозримым степям, за ним стелются мягкие, пушистые борозды. Вдруг путь трактора перерезала глубокая мутная река, а на него, Василька, навалились какие-то чужие люди, схватили за горло и душат, — вот-вот задохнется. Среди множества рук, тянувшихся к нему, — дрожащие руки Лейкина. Вон и голова, похожая на дыню, и зеленые глаза…

Проснувшись, Василек долго не мог прийти в себя.

— Фу ты, и приснится такое…

Он спрыгнул с настила. Вспомнились слова Кульбабы: «Лейкин должен попортить трактора». Выбежал во двор и на цыпочках направился к калитке. Время приближалось к рассвету. На небосклоне появились два розовых озерца, вспыхнули заревом, но от этого не стало светлее; над селом спускались первые весенние туманы.

Подойдя к колхозной усадьбе, Василек остановился. Сторож в дощатой будке, борясь со сном, поклевывал носом. Во дворе, кроме него, никого не было видно. Но вот из дверей гаража выскользнул пригнувшийся человек, переметнулся через изгородь и исчез в соседнем саду. Василек бросился по следу, но неизвестный как сквозь землю провалился.

— Наверное, это мне показалось, — прошептал Василек, выходя на улицу.

В хозяйский двор батрачонок вернулся незаметно. Осмотрев лошадей и убедившись, что кормушки пустые, он направился к овсяной скирде, находившейся метрах в ста от сарая. Набирая в охапку солому, Василек натолкнулся на мешок с какими-то вещами. Поняв, что странная находка попала сюда не случайно, он решил осмотреть ее; в мешке оказались части от трактора.

За скирдой послышался шорох. Василек замер.

«Может быть, это Лейкин? — мелькнула мысль. — Вот тебе и сон в руку…»

— Кто тут? — донесся тихий голос из-за скирды.

Василек не ответил. Он узнал Лейкина и теперь с ужасом думал, что предпринять. Мальчик прижался к скирде, затаил дыхание. «Будь, что будет, — думал он. — Без боя не сдамся…»

Из-за угла скирды вышел Лейкин, ощупал мешок.

— Напрасно волновался, никого здесь нет, — прошептал он и озираясь ушел прочь.

Не задержался у скирды и Василек. Как только Лейкин скрылся, он отнес скоту корм и стремглав бросился со двора.

«Сбегаю к своему другу Ефимке, а с ним — к Всеволодову», — решил он.

Утром село облетела тревожная весть: с тракторов кто-то поснимал магнето. Колхозники утверждали, что магнето выкрали кулаки или подкулачники, а кулаки распустили слух, что во всем этом виноваты сами руководители колхоза: «Пора, мол, сеять, а зерна не хватает, так для отвода глаз и выдумали эту кражу».

На второй день колхозники и большинство единоличников выехали в поле. Все тракторы оказались на ходу.

Встретив Лейкина, Заруба, задыхаясь от злобы, спросил:

— Почему не выполнил обещание? Болтун!

— Как не выполнил? Сделал все, как полагается.

— А почему же трактора оказались исправными?

— Не знаю… Может быть, в колхозе были запасные магнето. А те — у вас в соломе.

Лейкин повел Зарубу к скирде, но там магнето не оказалось.

— Что же это? — развел он растерянно руками. — Крест святой, я их сюда спрятал. Неужели кто проследил?

Прогнав Лейкина со двора, Заруба направился к куму.

— Как т-ты кс-кстати! — встретил его на пороге Кульбаба. — Ведь затея с магнето не вышла, трактора оказались на ходу…

— Я уже знаю, об этом и пришел посоветоваться, — садясь у стола, ответил Заруба. — От наших из Польши никаких указаний нет?

— Н-нет, и это меня сильно беспокоит. До выступления ос-остались считанные дни, а мы как слепые котята…

— Нужно начинать самим и начинать с баб, а там, может, и подмога прибудет. Сегодня воскресенье, удобный момент собрать всех, кто остался дома, в церковь — и действовать, ведь подготовка сделана.

— Т-ты прав.

Условившись о времени сбора людей в церкви, Заруба ушел.

Вскоре на улицах появились близкие Зарубе и Кульбабе люди. По центральной шел Антонюк. Он останавливался возле каждого двора, стучал палкой в ворота и, если кто откликался, тихо говорил:

— Дмитрий Кондратьевич и батюшка просят прийти в церковь по очень важному делу.

В разных уголках села раздавался сердитый лай собак — там ходили такие же одураченные кулаками бедняки, как и Антонюк, и созывали крестьян в церковь.

Люди потянулись к паперти. В большинстве своем это были женщины и старики. Они то заходили в церковь, то снова выходили на выгон. В группе хлеборобов, собравшихся возле сторожки, шла горячая беседа.

— Вот увидите, свое зерно высеют и начнут грабить честных людей, — слышался голос Антонюка, уже успевшего обойти порученные ему дворы. — Такие-то, значит, у них пути к социализму…

На выгоне показался Заруба с женой и кумом.

— Ты вместе с Мариной займешься бабами, — сказал Заруба Ульяне Павловне. — Только делай это с умом, не вылазь на глаза.

— Хорошо.

— Шепни Марине, что коммунисты решили отобрать у единоличников землю и уже перепахивают в один клин. Хотят, мол, всех насильно затянуть в колхоз и семена, выделенные высшими властями бедноте, передали в артель. Надо так распечь баб, чтобы все вверх дном перевернули…

Подошли к сторожке. Вокруг них собрались люди: расспрашивали о новостях. Кивнув жене, что ей пора идти в церковь, Заруба начал издалека:

— Нельзя теперь, братцы, говорить о новостях, — скажут, такой-сякой кулак, против власти агитировал. Я придерживаюсь святого правила: не вмешиваться в чужие дела, работать на себя, а не на кого-то, не брать чужого и не отдавать своего. Таковы заветы наших отцов и дедов.

— Заветы хорошие, так, конечно, жить вернее, — отозвался Ковинька. — Боюсь только, как бы не отобрали землю.

— А что теперь земля? Не наша она, п-п-партейная! Сегодня т-т-твоя, а з-завтра моя, — воскликнул Кульбаба. — Поэтому люди и сеять боятся. Сдобришь, вспашешь, засеешь земельку, а она, г-г-гляди, кому-нибудь другому достанется. — Он сослался на подобные факты, имевшие якобы место в соседних селах. — И у нас уже случилось такое, например с Дмитрием Кондратьевичем. Что же касается излишков зерна, то его выгребут — и в Москву!

— Теперь лучше не сеять, — отозвался старческий голос. — Разве только для себя немного. А если у кого хлеба не хватит — пусть государство помогает, на то оно и советское.

— А где же возьмет государство, когда каждый будет сеять только для себя? — возразил Ковинька. — Тем более, что найдутся такие, которые и вовсе не посеют.

— Пусть об этом голова болит у к-к-коммунистов. А вообще, если все повернется х-х-хорошо, то можно подумать об озимых, — ответил Кульбаба.

— Не болтай зря! Чтобы иметь землю и зерно да не посеять? Такого каждый назовет дураком, — возмутился Ковинька.

Кульбаба скривился:

— Вижу, ты тоже всеволодовского духу набрался.

Вспыхнул горячий спор, увлекший всех присутствовавших. Заруба отозвал Кульбабу в сторону.

— Что-то Осадчиха долго не выходит из церкви, уж не повернула ли чертова баба оглобли назад?

— Этого она не с-с-сделает.

На паперти в сопровождении женщин появилась Марина. Ругая коммунистов, она выкрикнула:

— Кто им дал право нашу жизнь мутить? Не позволим!

Заруба с удовольствием потер руки: вдова вся кипела, лицо раскраснелось.

Голос Марины подхватили десятки озлобленных баб:

— Насильно в колхозы хотят затянуть? И сами не пойдем и мужей не пустим! Не пус-тим!

Заполнив выгон, женщины двинулись к сельсовету, за ними пошли и мужчины. По пути к толпе присоединились другие крестьяне. Многие, узнав, в чем дело, возвратились домой.

Возле здания сельсовета произошло замешательство, никто не решался войти первым.

— Чего же затоптались на месте? Тяните на солнышко начальников! — выкрикнула, прячась за спины, Ульяна Павловна.

Крыльцо заскрипело, женщины во главе с Антонюком и Мариной ворвались в помещение, вытащили перепуганного секретаря сельсовета.

— С этой тряпки ничего не выжмешь. Тяните главных! Всеволодова давай! — раздавались возбужденные голоса.

— Его нет!

— Значит, уже заставу против села поднимает! И толкнул же нас черт выбирать пограничника в руководители!

— Дурак ты, Всеволодов уехал в город хоронить жену. У нее кровоизлияние в мозг…

«Что-то не туда клонится. Выходит, Антонюк и Осадчиха заодно с Зарубой и Кульбабой», — подумал Ковинька и, пробившись сквозь бушевавшую толпу, незаметно ушел домой.

Оттолкнув в сторону секретаря сельсовета, Антонюк предоставил слово Марине.

— Да я не умею, — заколебалась она.

— Не святые горшки лепят, — подбодрил Антонюк. — Говори!

Марина впервые в жизни стояла на виду у такой массы людей и не знала, с чего начать.

— Бабы! Бабоньки! — наконец проговорила она дрогнувшим голосом. — Нас хотят насильно затянуть в колхозы, чтобы на коммунистов спину гнули, но врут, не обманут! Я призываю вас самим не идти в колхоз и мужей не пускать, а пойдут — брать развод!

— Дело говорит Трофимовна! — выкрикнула снова Ульяна Павловна.

Ее поддержали, зашумели. Марина осмелела, заговорила громче, перегнулась через перила крыльца:

— Коммунисты сейчас перепахивают наши земли. А ведь дала нам их Советская власть! Надо пойти гуртом в поле и прогнать оттудова этих своевольников!

К толпе подъехал Всеволодов. Кто-то выкрикнул:

— Председатель вернулся!

Марина растерянно посмотрела на стоящего рядом Антонюка. Кульбаба поискал глазами Зарубу, но его уже не было. Женщины сразу же притихли.

— Кто вас созвал сюда и зачем? — спросил Всеволодов, поднимаясь на крыльцо.

Антонюк ободряюще посмотрел на Марину, — ответь, мол, ему, — но она молчала. Молчал и Кульбаба. «Не выпустить отсюда живого, и сделать это сейчас, только сейчас. Скажем, народ помстился», — думал он в эту минуту.

— Кто созвал собрание, спрашиваю? — повторил Всеволодов.

— Народ, — глухо ответил Антонюк.

— А, и кулацкий агитатор здесь, а я и не заметил! Так, говоришь, народ?.. Тогда скажи, кого за народ принимаешь. Кулаков?

— Разве это кулаки? — ткнул Антонюк пальцем в толпу.

— Конечно, не кулаки, но подбили их на это кулаки и такие, как ты!

Всеволодов закурил папиросу. Марина подошла к нему вплотную.

— Уходите подобру-поздорову к своим на заставу. Довольно с людей жилы тянуть! Слышите! — тяжело дыша, сказала она.

— Молодец, Марина! Хлестни его по-свойски, чтобы знал! — выкрикнул кто-то из толпы.

Всеволодов положил батрачке руку на плечо:

— Марина Трофимовна, опомнитесь, пока не поздно, ведь я все знаю…

Женщина отшатнулась, растерянно посмотрела секретарю партячейки в глаза:

— Что вы знаете?

— Знаю, что кулаки вас купили…

— Чего запугиваешь женщину? — зло перебил его осмелевший Антонюк.

— Чья мычала, — твоя б молчала, — ответил усмехнувшись Всеволодов. — Думаешь, когда стал женихом кулацкой дочки, так теперь тебе все позволено? Лучше расскажи, как вместе со своими хозяевами подбил Лейкина выкрасть магнето.

— Их, т-тех магнето и не было в колхозе! — поспешил на выручку Антонюку Кульбаба, находившийся еще на крыльце. Он стоял, как всегда, глубоко засунув в карманы длинные, неуклюжие руки. — Да их нигде днем с огнем не найдешь, заграница ведь н-не дает. Пустили слух про п-п-пропажу, чтобы натравить одного на другого да кулака л-л-лишнего выдумать…

На Всеволодова смотрели озверевшие глаза. По их взгляду он понял, что Кульбаба сейчас способен на все. Вспомнилось письмо, найденное у задержанного нарушителя границы, о котором рассказывал Журавлев.

«Значит, началось… Кулачье решило дать открытый бой и использует для этого женщин, — подумал он. — Надо немедленно сообщить Журавлеву на погранзаставу…»

В это время Кульбаба сыпнул Всеволодову в глаза горсть песку, затем над толпой просвистел огромный булыжник, ударил председателя в висок, и он, как подкошенный, свалился на крыльцо…