Всеволодов в раздумье перелистывал список кулаков села.

В кабинет, пожелтевший от табачного дыма, вошел Журавлев. Он молча распахнул окно и, присев у стола, сказал:

— А теперь здравствуй.

— Здравствуй, — улыбнулся Всеволодов. — Надеюсь, не с плохой вестью явился?

— Не угадал, — ответил Журавлев, взглянув на товарища. — Весть я принес очень неприятную.

Всеволодов откинулся на спинку стула:

— Говори.

— Задержали нарушителя границы с важным письмом к кулацким главарям. В районе готовится организованное выступление против Советской власти. Из-за границы кулакам обещают помощь. Пишут, что, как только последует сигнал, оружие будет немедленно переброшено.

— Кому письмо и от кого?

— Вот этого пока и не удалось установить. Тертышный, — так назвал себя задержанный, — упрям, как вол. Твердит одно: «Мне приказали положить письмо в дупло дуба в Сухом Яру, и больше я ничего не знаю».

— А такой дуб в Сухом Яру существует?

— Нашли.

— Тогда надо накрыть врагов на месте преступления.

— За дубом установили неослабное наблюдение. Но пока все без толку, туда никто не приходит.

Всеволодов встал, закурил.

— Кулаки в коллективизации видят свою смерть и не останавливаются ни перед чем, чтобы помешать нам. Они будут драться за каждого единоличника, попытаются подорвать колхозы изнутри. Такое их поведение понятно. Но я не понимаю, как они в слепой злобе могли дойти до подготовки восстания? Хотя и это тоже объяснимо…

— Ну, а как с женой? Нервы не наладились?

— Вчера отвез в городскую больницу. Ей стало хуже, особенно после того, когда начали подбрасывать письма. Вот последнее…

Всеволодов вытащил из кармана клочок бумаги, передал Журавлеву:

— На, прочти.

— «Убирайся по-живу, по-здорову на заставу или в свою Московию, иначе придушим и тебя и твою сдыхающую клячу», — прочитал Журавлев.

— Ясно?

— Обнаглели, гады…

Всеволодов стал одеваться.

— Ты далеко? — поинтересовался пограничник.

— В поле, нужно побеседовать с людьми.

Всеволодов попрощался с Журавлевым, оседлал коня и умчался в степь. Она начиналась сразу за селом и напоминала бесконечный черный ковер, покрытый едва заметной темно-синей вышивкой.

— Пашня выспевает… Недалек и массовый выезд в поле. Только бы работать, а они, сволочи, вишь, что затевают, — подумал вслух Всеволодов.

Навестив колхозников, проводивших выборочное боронование, секретарь партячейки перевалил через холмик и выехал на участок Зарубы. Там он увидел женщину и мальчика, в которых нетрудно было узнать Марину и Василька.

«Земелька самая лучшая», — сделал вывод Всеволодов, осматривая пышный клин, отделенный межами с обеих сторон.

Заметив секретаря партячейки, Марина растерянно подогнала лошадей.

«Неужели разведал что про вечеринку у Зарубы? — встревожилась она. — А может, от следователей какую-нибудь новость привез?»

— Ну как, не липнет? — спросил, сдерживая коня, Всеволодов.

— На высоких местах не липнет, а в долине еще сыро.

— Отдохнули бы, поговорить нужно… А где же Дмитрий Кондратьевич? Ведь он, кажется, выезжал с вами вместе?

— Выезжал, но его еще утром зачем-то вызвали в район. Должен скоро вернуться.

Всеволодов спрыгнул с коня, взял его под уздцы. Марина искоса поглядела на секретаря партячейки, с волнением ожидая, что он скажет.

— Устали, вижу, Трофимовна.

— Ног не слышу, Никита Петрович.

Но разговор не клеился, пока не заговорили о Кононе.

Всеволодов рассказал о пуговице, найденной на месте убийства.

— Она точно такая, как была на пиджаке Кульбабы, который он подарил Антонюку.

Марина побледнела:

— Этого не может быть! Чтобы Кульбаба…

— Следствие разберется во всем. Но я уверен, что без заики тут не обошлось. Подумайте сами, разве мог поднять на Конона руку кто-нибудь из его настоящих друзей? Тут, Трофимовна, дело политическое. Убийцы Конона — кулаки.

Марина не ответила, она думала о своем. Глаза ее смотрели куда-то далеко-далеко.

— Что же это творится? Неужели они могли сделать такое?

На соседнем поле толпились хлеборобы — там было намечено провести беседу. Созвал их Терентий со своими товарищами комсомольцами.

— Пойдемте и мы, Трофимовна, посоветуемся с людьми, что и как, — предложил Всеволодов. — Ведь всего не переработаешь.

— Идите сами… Это дело не женское, да и хозяин может обидеться, — ответила Марина.

Всеволодов ушел. Он услышал горячие голоса, доносившиеся из толпы.

— Вот ты мне скажи, почему даже Ленин не говорил о коллективизации и не проводил ее? — выкрикивал Антонюк.

— Неправда это! — возражал Терентий. — Ленин всегда говорил, что в единоличном хозяйстве крестьянину нужды не побороть. А о кооперативном плане Ильича вы разве не слыхали?

— Слыхали, но в нем ведь Ленин говорит о кооперации! — узнал Всеволодов голос Прохора Ковиньки. — И мы не против получить побольше городских товаров, но колхозы — дело другое!

— Кооперация — это и есть колхозы, так мне объяснил Всеволодов. Кооперация — это путь к богатой и культурной жизни хлеборобов.

— Всеволодов ему объяснил! Подумаешь, нашел авторитет! У него на уме — как бы побольше украинского хлеба в свою Московию выкачать!

— Насчет Московии, если еще что-то подобное ляпнешь, — голову оторву!

— Степь словно море, без конца и края, — сказал Всеволодов, присоединяясь к собравшимся. — Какое богатство! А вот использовать как следует мы его не можем.

Крестьяне переглянулись. Ковинька, худощавый, но широкоплечий крестьянин, любивший сам себя называть середняком, очищая грязь одним сапогом с другого, затоптался на месте:

— Может, и не умеем, но, бог даст, научимся. И если подскажете, Никита Петрович, что-нибудь хорошее, то все мы, — да и я, как середняк в отдельности, — не откажемся. Кто же от хорошего откажется?..

— Много земли дала крестьянам Советская власть, ух, как много! Ни конца ей, ни края, — продолжал Всеволодов, делая вид, будто не слышал ни слов Антонюка, ни слов Ковиньки. — Да какой земли! Не земля — золото! А урожаи — одни пустяки. И мы знаем, почему пустяки. Каждый отгородился межой и копается на своем клочке. Вам, конечно, товарищ Ковинька, легче, чем, скажем, Марине и другим безлошадным, но и вы много недобираете от земельки. В прошлом году, если мне не изменяет память, вы собрали с десятины по сорок пудов?

— По сорок.

— Ну, а колхоз — по шестьдесят!

— Так колхозу помогает государство, а я живу сам по себе! — оправдывался Ковинька.

— Государство и вам помогает, — возразил Всеволодов. — Дало землю, предоставило кредит, поставляет сельхозинвентарь. Колхозу оно, конечно, помогает больше, потому что путь хлебороба к счастью лежит через колхозы.

— Дай бог такое счастье моим врагам! — отозвался Антонюк. — Вот взять хотя бы хлеб. Пока коллективизации и русских коммунистов у нас не было, село всегда продавало его!

— А ты продавал?

— Нет… Я покупал…

— Вот-вот, покупал или одалживал.

Крестьяне засмеялись.

— Но село все же раньше хлеб продавало, — буркнул Антонюк. — А теперь…

— Теперь, теперь… — передразнил его Всеволодов. — Теперь кулаки спрятали хлеб и хотят взять нас за горло.

Всеволодов говорил и медленно продвигался вперед, держа лошадь за повод. Перед ним расступались, давали дорогу. Остановившись напротив Антонюка, он сказал:

— Вы же знаете, сколько нашли у Зарубы закопанного хлеба? Рабочий класс дает нам машины, разные товары, а ему, выходит, и хлеба не полагается? А Красной Армии тоже ничего не полагается?

— Полагается, — ответил смущенно Антонюк.

— И я думаю, что полагается, а вот кулаки иначе думают. Но их карта бита! Колхозы и совхозы уже дают государству больше половины товарного хлеба… А скоро и совсем обойдемся без кулаков и их лакеев.

— Ну чего вы ко мне прицепились? Разве я крайний или виноват, что кто-то не дает хлеб государству? Мне тоже не дают, хотя сами знаете, как я бедствую, — пошел на попятную Антонюк.

— Почему я прицепился именно к тебе, спрашиваешь? Потому, что поешь ты с чужого голоса. Вот ты тут на Ленина ссылался! Да знаешь ли, чему учил Ленин? Он говорил, что если полностью кооперироваться, то мы стояли бы двумя ногами на социалистической почве… А ведь это и есть сплошная коллективизация! А ты тут всякую ерунду мелешь. Не знаю, кому нужна твоя болтовня?

— Известно кому, Зарубе, Кульбабе и их прислужникам! — отозвался Терентий.

— Это верно. Вот Антонюк здесь про хлеб говорил и про Московию… Не по-нашему он говорил. Хлеба будет хватать каждому тогда, когда проведем коллективизацию, ликвидируем кулаков, когда еще крепче станет дружба украинского и русского народов.

Крестьяне зашумели. Большинство поддержало Всеволодова.

— Ну, а как вы, не собираетесь в колхоз? — спросил Всеволодов у Ковиньки. — Все взвешиваете, прицеливаетесь?

— Пока подожду, посмотрю, что будет дальше, — ответил в раздумье Ковинька.

— Дело, конечно, хозяйское, только зря время теряете.

— То еще на воде вилами писано, — возразил Ковинька, — может, и не зря.

— Правильно! — ответил Всеволодов, вызвав этим удивление всех. — Правильно, говорю. Всю жизнь вы, дорогой товарищ Ковинька, водите вилами по воде. Одним глазом на Зарубу поглядываете, другим — на нас. Не зря великий Ленин говорил, что у вас две души.

Ковинька недоуменно посмотрел на Всеволодова:

— Ленин обо мне?

— Да, Ленин о вас.

— И сказал, что у меня две души?

— Так именно и сказал: душа собственника и душа труженика. Душа труженика тянет вперед, а собственника — назад.

Всеволодов перевел взгляд на поле Зарубы. Марины там не оказалось. Она была в толпе, стояла почти рядом с секретарем партячейки и ловила каждое его слово. Всеволодов заметил ее, улыбнулся.

— А что вы скажете, Марина Трофимовна?

Женщина опустила голову, глянула на участок Зарубы, засуетилась.

— Хозяин едет, — прошептала она и бросилась к Васильку, ожидавшему ее возле лошадей.

Заруба не упрекнул Марину ни одним словом за то, что она оставила работу. Хозяин был погружен в свои мысли. Когда же женщина взяла лошадь за повод, он бросил злой взгляд в сторону толпившихся односельчан.

— Кто это там разглагольствует? Всеволодов?

— Он.

— Все в колхоз зазывает?

— В колхоз.

— И тебя, наверное, снова кликал?

— На этот раз нет.

— А о Кононе он ничего не говорил?

— Говорил.

Марина подогнала лошадей и быстро зашагала вдоль пашни.

Заруба злобно посмотрел в сторону Всеволодова. «Доиграешься ты у меня… Придет час, рассчитаюсь за все: и за отобранный хлеб, и за отнятый покой, и за то, что коммунист», — подумал он. Заруба явно не владел собой. В район его вызывали по делу об убийстве Конона. Следователь показал ему пуговицу и просил подтвердить, что она от пиджака Кульбабы. Заруба перепугался — пуговица была ему знакома, — но заявил, что не помнит не только никаких пуговиц Кульбабы, а даже его пиджака.

«Не на такого нарвались, — ухмыльнулся он. — Эта пуговка поможет не вам, а мне. Теперь будет легче обвинить Терентия в убийстве Конона, он ведь, так же, как и Антонюк, когда-то батрачил у Кульбабы и, конечно, мог одевать этот пиджак».

Заруба догнал Марину, пошел с ней рядом, продолжил разговор о Кононе. Бороновавший вслед за матерью Василек понял, что хозяин усердно в чем-то убеждал ее. Батрачонок не расслышал, о чем именно шла речь, но упоминание Зарубой имени Терентия его встревожило.

«И против Терентия что-то затеял, чертов кулак», — думал Василек. Вспомнилось сборище у хозяина, свидетелем которого ему пришлось быть. Стало страшно за мать. Что же делать? Как ей помочь?

— А что если я сам сорву планы Зарубы? О маме можно и умолчать, — прошептал Василек и застыл на месте: перед ним стоял сам хозяин.

— Почисть борону, — сказал он строго и, сев на коня, уехал в село.

Василек, подумавший вначале, что хозяин услышал его слова, успокоился, очистил борону от земли и сорняков и, хлестнув кнутом, побрел за лошадью.

— А я таки с ними расправлюсь… Сам расправлюсь. И Зарубе отомщу за все! — решил, наконец, Василек. — Страшно, но не беда, от страха не все помирают.