Марика.

Я умею строить планы и люблю им следовать. Мне комфортно, когда и вещи, и мысли находятся на своих местах. Но сейчас голова кругом, а земля уносится из-под ног с бешеной скоростью. Невозможно представить, куда нас затащит нелегкая в следующий момент. В жизни Верки есть и скала, за которую она прячется, и маяк, чей свет ее ведет. Подруга гладит кудряшки дочери, разговаривая по телефону с мужем. Семья — ее якорь и бухта спокойствия в океане штормов. А я барабаню пальцами по столу, с опаской поглядывая на экран ноутбука — какие еще потрясения подготовило для нас грядущее? Беда не приходит одна: в нашем случае судьба устраивает массовое шествие, ведущее то ли к полному краху привычного, то ли к могиле. А может, два в одном, как поглядеть?

Чтобы хоть чем-то отвлечься, открываю сайт новостей — смерть Ольги Даль, предсказуемо на первой странице. За ней следуют собранные наспех из сплетен и слухов журналистские расследования про отношения Виктора с бывшей женой. Мелькает и единственный сын — «красивый в мать, деятельный в отца». Сама не замечаю, как начинают серфить в Сети, перепрыгивая с одной вкладки на другую, вычитывая все более и более нелепые предположения, среди которых находятся достойные мыльных опер или индийских фильмов — например, некая Астрид Лагерлеф (откровенно идиотский псевдоним, скрестивший двух сказочниц — Астрид Линдгрен и Сельму Лагерлеф) предполагает, что Ольга Даль покончила с собой, после романа с собственным сыном. Якобы несчастная женщина влюбилась в красавца-шведа, напомнившего ей любовь молодости, а так как мать и сын не виделись пятнадцать лет, признать в Ингваре родимую кровиночку не смогла. Неужели кто-то верит в такой бред⁈ Хочу написать в редакцию жалобу на клевету, но, в поисках контактных данных натыкаюсь на громкий заголовок: «Русский след в смерти жены шведского бизнесмена!» Они знают что-то, о чем мы лишь догадываемся? Открываю и сказать, что обалдеваю — это слишком мягко и не отражает всего охреневания — с экрана ноутбука мне натянуто улыбаюсь я сама, тогда еще — Марина Кузнецова, а рядом, приобнимая за плечи, лыбится во все тридцать два Михаил Чернов-Радкевич! С трудом вспоминаю, как за неделю до злополучного конкурса красоты организаторов фотографировали для университетской газеты. Завкафедрой буквально насильно втащила меня в кадр и поставила рядом с «благодетелем». Подпись под фото шокирует еще больше — Марика Даль и ее любовник «новый русский авторитет». Фамилию «авторитета» журналюга почему-то умалчивает, то ли не без основательно боится мести этих самых «новых русских», то ли ему заплатили только за мой позор. Дальше по тексту недвусмысленно намекают на мои связи с русской мафией. Если верить статье, то под образом скромницы-доктора наук скрывается роковая красотка, что-то среднее между Матой Хари и Сонькой-золотой ручкой.

Дальнейшую, с позволения сказать, статью проглатываю залпом: «охмурила богатого наследника», «втерлась в доверие к меценату и филантропу», «сжила со света главную соперницу»… Что⁈ Автор кляузы прямо указывает на конфликт между матерью и невесткой, то есть мной и Ольгой Даль! Якобы у редакции имеется информация из надежного источника о содержании завещания Виктора, по которому, в случае смерти владельца «заводов-пароходов» главные женщины его жизни получают приличное наследство. По мнению автора, моя алчность и мафиозное прошлое подтолкнули к устранению конкурентки на богатства. Какой бред! Ищу на сайте контактные данные редакции и имя чудо-журналиста, но материал анонимный.

Почта пиликает входящим, и я, вне себя от возмущения, открываю, не задумываясь, лишь уткнувшись в текст, соображая: письмо адресовано не мне — Верке. В Штатах сейчас ночь, но мать Варшавской отвечает оперативно. Текста — несколько строк, зато есть отсканированное фото.

— Вер, посмотри! — зову, уже вглядываясь в лица. Три девушки в обнимку на фоне моря — блондинка, брюнетка и рыжая. Внизу отпечаток даты «03.05.1999»

— Алина Радкевич и Наташка Слуцкая, — подошедшая Варшавская показывает пальцем в рыжую и брюнетку, — а третью не знаю. Ты ее видела в парке?

Я бы хотела кивнуть, но — у женщины в парке короткое светлое каре, и она явно старше блондиночки с фотографии, той от силы лет восемнадцать. А Наталья, которую заподозрила Верка — брюнетка, с собранными в высокий хвост волосами, вдобавок в солнцезащитных очках.

— Не знаю, Вер. Рост похож, лицо вроде бы тоже, но я видела ее от силы минуту, и то издалека… А третья — точно не знаешь, кто она?

Варшавская отрицательно качает головой. Но взявшая нас в активный оборот богиня судьбы не планирует играть в долгие угадайки. Дверь в номер открывается, впуская Ингвара. Будущий бывший муж неожиданно задумчив и не спешит оглашать помещение радостным, привлекающим внимание криком приветствия. Зато быстро выхватывает взглядом ноутбук с фотографией и в несколько стремительных шагов оказывается рядом, бесцеремонно зачитывая вслух текст письма от Анны Смирновой — матери Веры:

«Дочуля, Наташка, как и ты, давно перебралась из Рашки. Когда Варшавский запретил тебе лететь со мной в Турцию, я отдала билет Натусику, чтобы не пропадал. Она девка хваткая, там зацепилась. Русские красавицы везде ценятся. На фото она с подругами на Лазурном берегу во Франции. Я так удивилась, получив от нее мейл. Не иначе, похвастать захотела. Типа, нашла себе богатого идиота и собирается за него замуж».

— Герман считал, что тем рейсом Радкевичи отправили из России последнюю партию живого товара, — поясняет Вера. — Под предлогом работы моделями и танцовщицами набрали в Турцию девушек для борделей и стрип-клубов. Я не знала, что Натала была среди них. Мы перестали общаться за несколько месяцев до…

Ингвар прерывает откровение Варшавской резким взмахом руки и склоняется к экрану. Злой прищур, сжатые губы, бугрящиеся желваки — вот-вот взорвется.

— Всех знаешь? — спрашиваю, лишь бы что-то сказать, но муж неожиданно кивает:

— Рыжая — Алинка, ныне жена Радкевича — вчера рыдала в новостях на всю страну. Блондинка в центре — Настя Даль, дочь Ольги, как внезапно выяснилось, моя сестра, а это, — Ингвар с неожиданной силой сжимает подлокотник кресла, в котором я сижу, и выплевывает с такой яростью, что капельки слюны долетают до лица брюнетки на фото:

— Наталья Слуцкая, известная под псевдонимом «Таша Мороз». А я, видно, — тот богатый идиот, за которого она собиралась замуж.

На стол передо мной ложится фото улыбающейся блондинки — той самой из вагона фуникулера, оставившей привет «Из России с любовью». Сомнений быть не может — она и брюнетка на фото — одно и то же лицо. Но откуда фотография у Ингвара? Понимание, что именно связывает моего мужа и привлекательную девушку срабатывает быстрее памяти, подсовывающей режущую по живому фразу «Таша меня понимает». Не будь я на взводе, и не окажись любовница Ингвара похитительницей из парка, наверно, можно было бы сдержаться, взять себя в руки, проглотить унижение и сохранить лицо. Но это уже слишком! Последняя капля переполняет чашу горечи и обид, выплескивается в лицо мерзавцу, привыкшему брать от жизни все, не считаясь с чувствами других. С моими чувствами.

— Вонючий, грязный кобель! Убирайся! Пошел на хер! Вали из моей жизни! — ору, хлопая крышкой ноута, сминая смеющееся надо мной фото Таши Мороз и со всей силы толкая Ингвара Даля в грудь.

Нахал ловит мои запястья и улыбается. А я продолжаю орать матом, замолкая только увидев, как дверь в номер закрывается за вылетающей прочь Веркой, подхватившей на руки дочь.

* * *

Ингвар

Истерика Марики, как отрезвляющий душ — внезапным контрастом с вечно непрошибаемой холодной фру. Искаженное зеркалом моих эмоций. Карие глаза зеленеют от злости, ногти впиваются в ладонь, холодя болью недавний порез, а идеально очерченные алые губы выплевывают ругательства, поразительно грубые для доктора философских наук. Кричи, милая, громче! Бей больнее! В этот раз я согласен на все сто — заслужил каждый мат, каждый удар, и всю тонну отвращения, что выворачивает тебя наизнанку. Дебил, козел, скотина, тупорылый кретин, грязный омар, моральный урод — можно продолжать до вечера и все равно будет мало. Полгода меня водили за нос, правильнее сказать, за хер. Обманывали, смеялись за спиной, использовали в своих интересах. Втирались в доверие, облизывали до эйфории беспамятства. Банковские чеки, ключи от квартиры, сокровенные желания — я отдался Таше, как наивный пацан. Пьяный от умелых ласк открыл сердце, поверил, что меня понимают и принимают таким, каков есть — со всеми заебами и демонами. А оказалось…

Что именно оказалось? Судя по фото, охота началась больше полугода назад — Веркиной матери его прислали явно нас подразнить. Или это предупреждение, насмешка игрока, сделавшего первый ход, но уверенного в выигранной партии? Три девки, улыбающиеся с картинки, связывают все ниточки воедино: Алинка, рыжая, смышлёная бестия, амбициозная, бессовестная и прекрасная в готовности идти по головам — пять лет назад она уже помогала Вовке Радкевичу захватить наш бизнес, но тогда попытка провалилась. Наталья Слуцкая, она же Таша Мороз, обиженная на Варшавскую подружка бандита и отморозка, пытавшегося пробиться наверх, заключив сделку с Радкевичем. Пять лет назад Герман прижал их бригаду и вытащил из дерьма Алекса, которому по детской наивности казалось, что в бригаде круче, чем в колледже. И наконец, Настя, дочь моей матери, носящая одно со мной отчество и фамилию, но не факт, что рожденная от того же отца. Хотя то, что прячет в сейфе за семью замками Виктор Даль, может оказаться похлеще подвала Синей Бороды.

Наш враг — тот, кто стоит за всем происходящим — отлично подготовился. Таился, копил силы, изучал слабости и привычки, притворялся побежденным, а сам готовил удар по всем фронтам. А я, кретин, ничего не подозревал — ебался как кролик, которого, оказывается, готовили на убой.

От самобичевания отвлекает внезапная тишина. Марика больше не орет и не бьется в истерике. Молча буравит взглядом, продолжая впиваться пальцами в ладони. Ярость к лицу моей фру почти так же, как возбуждение.

— Почему? — после громкости криков шепот пронзает сознание остротой сокровенного.

— Почему я озабоченный дебил? — ухмыляюсь, читая мысли жены.

— Почему она? — в устремленных на меня глазах обида и боль. Будто Марине не все равно, кого я трахаю. Прикусывает губу и добавляет с едкой злостью, — Совсем в бабах не разбираешься, да, Игорь?

— Похоже на то, — отрицать глупо, а отступать некуда, хотя часть меня готова хорохориться до последнего. — Дашь пару уроков?

Провоцирую, зная, как ее это бесит. Сознательно склоняюсь так, чтобы запах Марики забился в ноздри и отозвался в той части мозга, где обитает первобытный, живущий инстинктами зверь. Организм, привыкший лечить сексом любые проблемы, отзывается с охотой. Пульс учащается, кровь стучит в висках. Секунда, я и готов стереть промах с одной бабой наслаждением с другой. Но падшие войны интересуют валькирий, лишь погибнув смертью храбрецов и героев. Опозоренным не место в Валгалле. Марика Даль бьет коленом в пах, на мое счастье, промахиваясь.

— Иди на хер! — шипит, вырываясь и подкрепляя слова, оплеухой. Приходится вновь крепко схватить за плечи и заткнуть поглубже бесконтрольно всплывшее в мозгу желание проучить непокорную.

— Уйду, как только разберемся. Закончим дело, и ты свободна от худшего в мире мужа.

— Поскорей бы, — в ее глазах — огонь, в голосе ненависть, а грудь под блузкой вздымается так, что не смотреть в вырез и не думать о близости невозможно.

— У нас новые проблемы, — сообщает Марина, уже спокойнее и ровнее. Отводит взгляд, моргая, смахивает одинокую слезу. Неужели ей действительно не плевать? Но времени на размышления нет. На экране вновь открытого ноутбука — бредовые заметки желтой прессы, в другое время достойные, разве что саркастичного смеха. Сейчас не тянет даже улыбаться. Дождавшись, когда я, дочитав маразматический высер про инцест матери и сына, выдаю продолжительную матерную тираду на русско-шведской смеси, фру Даль перещелкивает на входящие в Outlook Express*(программа для работы с электронной почтой, встроенная в Windows). Переулок на фото узнаю сразу — место, где чуть не сдох, врезается в память крепко и навсегда. Избитый мужик на снегу незнаком, но жена поясняет:

— Это мой отец. Учитывая явление твоей единоутробной сестры, кто-то сильно озаботился укреплением наших семейных связей.

— Обложили по всем фронтам, — подтверждаю, пытаясь выцепить информацию из адреса отправителя. Сообщение подписано анонимом и послано через бесплатный почтовый сервис.

— Насчет дочери Ольги надо поговорить с Виктором. Они сейчас с Германом проводят допрос с пристрастием некой Марьи Ойконнен — папарацци, следившей за нами, но попавшейся в крепкий захват Алекса.

Пока рассказываю, как мы с Варшавским спасали девушку от верного исполнительного охранника, Марика продолжает щелкать по ссылкам в браузере. То, что меня не слушают, понимаю только приглядевшись — всегда собранная, экономная в движениях и словах, фру каменеет, не мигая, буравя взглядом очередной сайт. Заглядывая через голову, читаю: «Университет Гетеборга утвердил преподавателей курса бакалавриата по специализации 'международная политика, экономика и менеджмент», далее — список фамилий с научными званиями, регалиями и ссылками на опубликованные материалы.

В Гетеборгском университете Марика год назад защитила диссертацию по экономике, получив звание доктора наук. Там же на кафедре и в библиотеках она скрывалась от мира и меня под эгидой научной и преподавательской деятельности.

— Они меня не взяли, — слова звучат приговором, а в голосе боль обманутого и отвергнутого человека.

Почта пиликает входящим. Марика открывает сообщение, и самообладание окончательно покидает мою стойкую фру:

«Вынуждены отказать в вашем запросе на должность, так как образ преподавателя Высшей школы несовместим с криминальным прошлым и сомнительными моральными нормами претендента», — цитируют дрожащие губы, а голос срывается на всхлип.

— Криминальное прошлое, — истерично хихикает жена, пряча в ладонях лицо.

— Мы это оспорим, — опускаюсь на корточки, стараясь заглянуть в глаза. — Они принесут публичные извинения. Ты отличный специалист, сильный педагог. Мы опротестуем решение, а если нет — устроишься в Стокгольмскую школу экономики. Учебные заведения в очередь выстроятся за такой кандидаткой…

— Кандидаткой на выбывание, — горько улыбается Марика, вытирая слезы. — Ты прав, нас обложили со всех сторон.

Настойчивый стук не дает продолжить разговор. За дверью полицейские и криминалисты.

— Херр Даль? У нас ордер на обыск апартаментов фру Марики Даль по делу об убийстве вашей матери.

Fan! Да какого хера творится⁈

* * *

Марика

Беглый шведский для меня по-прежнему проблема. Из тирады на повышенных, которую Ингвар выдает полицейским, понимаю только промежутки русского мата. Попытка узнать у мужа, что происходит, сталкивается с агрессивным:

— Говорите на шведском! — от напряженной молодой работницы правоохранительных, явно наслаждающейся выпавшей властью и возможностью прижать «русскую мафию». Но я уже не могу и не хочу говорить, всей душой ощущая накатившую чуждость — этой стране и людям, ведущим себя в моих комнатах как у себя дома. Отхожу к окну, за которым классическая питерская погода — дождь сечет серые улицы, наказывая прохожих за равнодушное попустительство чужих грехов. Никому нет дела, что творится за закрытыми дверьми, пока внезапно правда не вылезает на поверхность. Сдержанные нордические лица, холодные профессиональные улыбки, и крупные капли на стекле, влагу и соль которых я чувствую на губах. Декабрьский дождь смывает нестойкие краски. Пять лет я рисовала картину успешной и почти счастливой жизни. За спиной в номере криминалисты открывают ящики, переворачивают диванные подушки, трясут постельное белье, изучают жизненный скарб Марики Даль. А я — Марина Кузнецова — одинокая женщина в стране, так и не ставшей родной — без работы, без семьи, без перспектив, и без иллюзий насчет светлого будущего.

Жалость к себе истерично дрожит в кончиках пальцев, замутняет слезами взгляд. В таком состоянии я не могу говорить не то, что на шведском — и на русском-то не свяжу пары фраз, чтобы не сорваться на рыдание или крик.

— Все будет хорошо… — шепот Ингвара согревает затылок, а тяжелые ладони ложатся на плечи. Дергаюсь, как от ожога, пытаясь вырваться, но этот скандинавский лось сильнее меня в разы.

— Мы со всем разберемся, Марин, — русский мужа безупречен, но иногда от волнения в произношение вкрадывается грубоватая гортанная хриплость, на которую мое тело непроизвольно резонирует, поднимая дыбом мелкие волоски на загривке и запуская вдоль позвоночника волну мурашек. Я хочу сбросить руки изменника, хочу оттолкнуть, влепить пощечину, чтобы стереть вечную самодовольную ухмылку, но нахожу силы только на нечленораздельное мычание и судорожное передергивание плеч. А Игорь ни с того ни с сего обнимает, прижимая к груди, и в этом жесте, кажется, впервые за пять лет нашего брака, нет похоти — только что-то сильно похожее на заботу. Я не верю успокаивающим словам и горячим рукам, сцепленным на груди, но теперь нас двое у огромного окна, за которым усиливается декабрьский дождь.

Позади громко хлопает дверь и начинается шумная суета. Не оборачиваясь, узнаю спокойный голос Германа, которому вторит разномастное шведское тявканье.

— Это не юрисдикция Интерпола, — истерично верещит молодая полицейская, швыряя на пол самое дорогое из моих платьев, дизайнерское, между прочим. Подарок Ингвара на прошлый день рождения. Роскошные тряпки под грязными ботинками криминалистов меня, почему-то не трогают совсем, зато спущенным затвором срабатывают на мужа. Он размыкает объятия, вынуждая меня зябко кутаться и невольно хотеть удержать за руку, подскакивает к упивающейся положением стражу порядка и, тыча пальцем в обтянутую мундиром грудь, рычит откровенные угрозы. Похоже, в обезьянник мы поедем вдвоем — я, за причастность к вездесущей русской мафии, а Ингвар за покушение на работника госслужб. Варшавский буквально оттаскивает приятеля от мерзко скалящейся полицейской. Действия шведов законны — даже деньги и положение Далей ничего не изменят. Враг играет грязно, не гнушаясь любых методов, а мы ограничены нормами и правилами чужой страны.

Внезапно по собравшимся прокатывает общая будоражащая волна, усиливающая мою тревожность. Полицейские прекращают пререкаться, бросают совать носы во все щели и спешат в гардеробную.

— Нашли! — с видом археолога, доказавшего участие инопланетян в строительстве пирамид, из спальни выходит довольная шведка с картонным ящиком в руках.

Коробку узнаю — храню там ностальгические мелочи — фотографию с нашей свадьбы на крыльце Ратуши Кальмара, когда еще была надежда на «жили они долго и счастливо», рисунок Надин, изобразивший меня на берегу, кормящей гусей (где я, где гуси различить сложно, но малышка старалась целый час), а еще на самом дне зарыта старая сумка, чудом уцелевшая пять лет назад во время моих лазаний по карнизу и пожарной лестнице.

Содержимое коробки полицейская без колебаний вываливает на журнальный столик у дивана. На пол летят цветные снимки — яркое множество вводит меня в ступор. Но главное недоумение вызывает парик — блондинистое каре, торчащий из расстегнутой кожаной сумки. Не успеваю выразить удивление, как в комнату входит еще один криминалист, прижимающий к себе темное пальто — точь-в-точь такое же как на незнакомке с камер наблюдения.

С ярко выраженным омерзением, показательно делая вид, что боится испачкаться, шведка поднимает полароидную фотографию — голый мужик с татуировкой на плече трахает Ольгу Даль — еще одно фото из коллекции, украсившей зеркало в апартаментах Виктора Даля. На других — снятая со спины блондинка в черном пальто вместе с матерью Ингвара в кафе и на прогулке в парке, а также, Игорь, прижимающий к стене очередную топ-модель.

— Не знаю, что это и откуда, — надеюсь, что звучу спокойно и твердо. Ни к чему полицейским знать, что внутри я ору от ужаса и бессилия.

Варшавский делает предупреждающий знак рукой, который мой импульсивный супруг, разумеется, игнорирует.

— Что доказывает эта подстава? — орет Ингвар, едва не хватая криминалиста за грудки.

— То, что фру Даль и женщина, последняя, видевшая вашу мать живой — одной и то же лицо, а также то, что, преследуя свои цели, гражданка России Марина Кузнэсов вела слежку за мужем и его отцом. В причинах следствию еще предстоит разобраться, но ревность — самый частый мотив преступлений, — победно сообщает полицейская и оборачивается ко мне, одной рукой уже нащупывая на поясе наручники.

— Парик в коробке, похожее пальто и фотографии изменяющего супруга сами по себе не доказывают ничего, — вмешивается в разговор Герман, — и точно не являются весомым аргументом даже для допроса, не говоря уже про арест. Максимум, доступный вашим полномочиям — отправка найденных улик на экспертизу и установление причастности госпожи Марики к совершенному преступлению. Также обо всех дальнейших действиях прошу вас в первую очередь информировать адвоката семьи Даль. Все общение будет вестись только через него. Если вы закончили, прошу покинуть помещение, или мы будем вынуждены прибегнуть к услугам охраны.

Ингвар порывается что-то добавить, но каменеет от взгляда Варшавского, только желваки бугрятся на широком лице, да голубые глаза темнеют, как небо в грозу. Нежданные визитеры собираются быстро, и все же эти пять — десять минут кажутся вечностью, во время которой вся сила воли направлена просто удержать меня на ногах. Лишь за полицейскими закрывается дверь — колени подкашиваются, и я буквально падаю, цепляясь за спинку дивана. Муж подлетает, дергает вверх, не заботясь о нежности движений, и орет в лицо:

— Я убью их, слышишь⁈ Убью!

— Слышу, не глухая, — отвечаю на грани шепота, — ты ори погромче, и полицаи услышат. Паровозом за русской мафией за решетку пойдешь.

Сарказм выпирает защитной реакцией. Герман усмехается. Хватка Ингвара слабеет, а глаза из бешеных постепенно становятся нормальными, осмысленными.

— Что будем делать? — спрашивает, словно я главный стратег и тактик, а не испуганная, непонимающая, что происходит, библиотечная мышь.

— Бежать и прятаться, похоже, поздно.

Варшавский кивает:

— Пора принять бой. А для этого надо держать военный совет. Отправляемся в штаб — пентхаус Виктора Даля. Я как раз шел сообщить, что мы взяли и разговорили очень ценного языка.