Марика

Блондинка не идет из головы. Теперь она мерещится в каждой встречной. Пока едем до отеля, провожаю взглядом все темные полупальто и высоких женщин со светлыми волосами. Здесь таких больше половины, и моя подозрительность рискует превратиться в манию. Вера всю дорогу молчит, вопреки правилам перевозки детей, не спуская Надю с колен. А мелкая только и рада возможности посидеть «на ручках».

— Марин, можно воспользоваться твоим интернетом? — спрашивает Варшавская, когда мы останавливаемся у парадного входа.

— Мы пойдем к деде? — встревает Надин, восторженно подпрыгивая на месте. «Деда» — это Виктор Даль не только мой свекр, но и крестный дочери Германа и Веры, и, кажется, младшая Варшавская единственное, кроме двух борзых, существо, способное вызвать у старого аристократа искреннюю улыбку.

— Если он у себя и не занят, — обнадеживать малышку не хочется — шансы, что патриарх семьи сегодня принимает — невелики. — Но мы точно возьмем мороженое.

— Шоколадное? — сияет мелкая.

— Ага, — киваю рассеянно, осматривая улицу на предмет караулящих папарацци. Похоже, смерть Ольги, как и любая «новость на час» перестала быть горячей. Из подозрительного только темное пальто в телефонной будке, но нельзя же всерьез подозревать всех подряд? Алекс приходит к тому же выводу, потому как, оглядевшись, выходит и открывает мне дверь.

Хочется втянуть голову, ссутулиться или стать невидимкой. Даже в дежурном приветствие портье чудится подтекст. Я словно слышу, как за спиной шушукаются, обсуждая дела моей семьи. Пока еще моей. Ничего, через полгода найдется новый повод для сплетен, когда «идеальная пара» Ингвар и Марика подадут на развод. Интересно, в университетском городке мне тоже перемоют все кости и перетрясут грязное белье или профессиональная этика сохранит видимость приличий?

Пока я стараюсь держать лицо и тянуть дежурную улыбку, Верку волочет за собой через холл маленький красный торнадо. Надя умудряется задать десяток вопросов, залезть в парочку цветочных горшков, показать язык степенному шведскому карапузу и погладить испуганную дерзким напором кошку на руках чопорной дамы неопределенного возраста. Откуда у детства столько энергии? После почти бессонной ночи мне хочется залезть под одеяло и, сделав вид, что я в домике, спрятаться от происходящего минимум до весны. Но после Рождества меня ждут в Упсале — мечта получить постоянное место на кафедре может вот-вот осуществиться. Радкевичи, убийство, блондинка, развод — все это так некстати! Но, хочешь рассмешить Бога — расскажи о своих планах. Должно быть, тот, кто за нами наблюдает, сейчас хохочет до колик.

Мои попытки соблюсти приличия терпят сокрушительное поражение, когда дочь Варшавских вырывается-таки из материнских рук и с разгона запрыгивает в мои, сообщая на весь отель:

— Поехали, бля!

Алекс фыркает, подавляя хохот, а мы с Верой переглядываемся:

— Надюш, ты где такие слова услышала?

— Тетя с Кололем так сказала, а чо?

— Что, — на автомате поправляет дочку мать, добавляя, — это плохое слово, его нельзя говорить.

— Бля? — уточняет невозмутимая малышка, вгоняя Веру в стыдливый румянец, а меня в истеричное хихиканье. Русский тут, конечно, мало кто знает, но материться на нашем шведы научились еще во времена Полтавской битвы. Воспитательной беседе мешает яркий блик солнечного зайчика, ослепляющий меня на миг и вызывающий чихание. Источник отраженного света — линза объектива на фотоаппарате, который пытается спрятать в сумку фигура в темном пальто на другой стороне улицы. Вот что значит — жизнь под прицелом! Репортеры пасут каждый шаг.

Алексей считывает мое растерянное недоумение и со словами: «Я разберусь», подталкивает нас с Веркой и Надей к лифту. Все в порядке — повторяю про себя, как мантру, пока бездумно глажу светлые кудряшки непоседы, строящей смешные рожицы своему отражению в зеркале.

— Ты позвонила Герману? — Вера погружена в мысли и кивает задумчиво, но она явно знает больше, чем говорит, и меня это уже не просто раздражает, а бесит. Время для личных тайн кончилось, если мы сейчас не выложим на стол все карты и не сплотим усилия — враги победят.

— Зачем тебе интернет? — спрашиваю уже в номере, когда подруга, даже не снимая верхней одежды, садится за ноутбук.

— Матери хочу написать, — бросает, стиснув зубы.

Что отношения у Веры с самой близкой и единственной родственницей натянутые — я знаю. До рождения Нади они не общались несколько лет, да и сейчас больше похожи на приятелей по переписке, чем на мать и дочь. Примерно раз в месяц Варшавская шлет бабушке скан свежего фото внучки, а та отвечает общими фразами, правда, регулярно прикладывая фотографии на фоне очередной американской достопримечательности. Почти сразу после нашего бегства из России Анна Николаевна Смирнова подалась в Штаты — уехала по туристической визе и задержалась в статусе нелегальной домработницы. По словам Веры, у матери все отлично — деньги, работа, мужчина. «Ты не хочешь с ней встретиться? Вы могли бы слетать всей семьей, познакомить бабушку с единственной внучкой?» — однажды спросила я. «Нет!» — ответ Верки был лаконично категоричен, и больше тему матери мы в разговорах не затрагивали. До сегодняшнего дня. Похоже, смерть Ольги Даль вытащит всех скелетов из наших шкафов.

— Ты знаешь, кто та женщина в парке? — пристроив Надю на диван перед телевизором, где по кабельному идет «История игрушек» и, вручив девочке непозволительно большое ведерко шоколадного мороженого, принимаюсь пытать явно не стремящуюся делиться догадками подругу.

— Давай дождемся Германа, — пытается отбиться Верка, но я могу быть очень въедливой занудой, и Варшавская сдается:

— У меня был парень, первая любовь — Димка Королев, все звали его Королем. И лучшая подруга — Наташка. А еще был Шланг… — фиалковые глаза прикрываются дрожащими ресницами, алые губы прикушены до бледности. Слова явно даются с трудом.

— Шланг?

— Сергей Кравчук, подонок, отморозок и убийца, — Вера говорит очень тихо, не открывая глаз. — Он убил Короля и забрал себе все — его бизнес и его девушку.

— То есть тебя? — уточняю, не желая верить. Услышанное звучит дико, точно не жизнь, а бандитский фильм про мафию. Но короткий кивок и судорожный, подавляющий слезы, глоток подтверждают правдивость сказанного.

— Герман его поймал и посадил, а подельники задушили в изоляторе, чтобы не выдал. Но Наташка его любила и обвинила во всем меня. Почерк на открытке и кличка собаки — это послание из прошлого. Я девять лет сидела с Наталой за одной партой — эти дурацкие закорючки ни с чем не спутаю.

— Но как она связана с Радкевичами? — разглядываю надпись, пытаясь определить характер по почерку, но округлые размашистые буквы нарочито декоративны, точно пишущий очень старался создать красоту.

— Понятия не имею. Кравчук работал на Графа, то есть Владимира Радкевича. А с бывшей подругой я не общалась с Димкиных похорон. Но мать должна быть в курсе — Анна Николаевна любит поддерживать связи с нужными людьми, на всякий случай — вдруг пригодятся.

Электронная почта пиликает входящим. Верка дергается, лезет проверять, но внезапно меняется в лице и поворачивает ноутбук ко мне:

— Похоже, это для тебя…

Сперва я не понимаю, что на экране — нечеткий скан какого-то документа: русские буквы — печатные «Дело №» и дальше что-то неразборчивое от руки, но приковывает внимание другое: пять фотографий зверски избитого мужчины — две на больничной койке в бинтах и шлангах капельниц и три на земле, посреди сугробов. Под ранами, шишками и гематомами узнать пострадавшего не получается, но в груди все равно холодеет — обшарпанные стены, мусорные баки, надпись «выход» над дверью — в этом переулке пять лет назад расстался с жизнью петербургский бизнесмен Михаил Чернов-Радкевич.

— Кто такой — Даниленко Владимир Анатольевич? — Вере удалось разобрать каракули в протоколе дела.

Я слышу, как через вату, а соображаю и того хуже. Накатившая паника захлестывает с головой, лишая речи, дыхания и мыслей.

— Марин, Владимир Даниленко — ты его знаешь?

Трясу головой, чтобы хоть как-то прийти в чувство. Не знаю. Не помню. Не видела. Никогда в сознательном возрасте я не встречала этого мужчину, и все же мы связаны очень тесно. Даниленко Владимир Анатольевич подарил мне отчество и стал причиной появления на свет.

— Это — мой отец, — говорю, ужасаясь, как хрипит и ломается голос.

Сперва мать Игоря. Затем — дочь Варшавских. Теперь — это. Мы — в кольце.

* * *

Ингвар

— Где она⁈ — Варшавский готов порвать на части и сожрать со всеми потрохами и дерьмом. Таким Германа за десять лет дружбы я видел дважды: когда он не смог посадить убийц первой жены и когда Володька Радкевич позволил себе похабную шутку насчет нынешней, Верки. Какого хера мужик, которому мраморные статуи завидуют в выдержке, прижимает меня к стене и орет как потерпевшая на базаре?

— Кто? — пытаюсь освободиться, но Герка явно непросто качает мышцу и крутит педали велотренажера по вторникам и субботам. У них в спецслужбах за физическими данными агентов следят круче, чем некоторые бабы за походом мужей налево.

Варшавского я набрал, как только за Ташей закрылись двери лифта. Через двадцать минут лучший друг уже вжимал меня в стену прихожей и гневно рычал в лицо. С чего просьба пробить по своим каналам досье гражданки России Натальи Мороз вызвала такую бурную реакцию?

— Где эта блядь⁈ — фото с улыбающейся блондинкой суется в рожу, углом рамки, царапая подбородок.

— Fan*(шведский аналог русского «бля»), Гера! — отмахиваюсь, уже не стараясь сохранить мир. — Что ты узнал?

— Два часа назад похожая по описанию русская сука пыталась похитить мою дочь! — кулак впечатывается в стену рядом с головой. Глаза друга черные, злые, сумасшедшие от ненависти и потаенного страха за самое дорогое в жизни.

— Последние полтора часа Таша провела здесь. Я ее алиби, — держусь на краю пропасти, чтобы не врезать Варшавскому — давит он не по-детски, и терпеть такое не в моем характере. Но угроза ребенку — куда серьезнее убийства наркоманки, даже если та бывшая жена миллионера.

— За тридцать минут от Скансена до Норрмальме можно доехать на автобусе. Такси довезет за двадцать, — хватка Германа слабеет, но из глубины зрачков по-прежнему смотрит карающий дьявол — не друг.

— Удивлен, что ты не с семьей, — все-таки отталкиваю напряженного Германа, у которого хватает чувства самосохранения наконец-то перестать подавлять силой и авторитетом.

— А ты какого здесь? Хуй в лоб бьет — последний мозг вышибает? — нда, подбирать выражения помягче не в привычках нашей дружбы. — Тело матери остыть не успело, а ты блядей пялишь.

— Таша — не блядь! — ладонь сжимается в кулак, скулы сводит, а кровь вскипает. Похоже, драки не избежать. Но если мое терпение кончилось и руки чешутся подправить высокомерную ухмылку друга, то Варшавский уже собрался, вернувшись в привычное состояние айсберга.

— Твоя «не блядь», гражданка РФ Наталья Мороз, урожденная Слуцкая Наталья Евгеньевна, тысяча девятьсот семьдесят пятого года рождения, одноклассница и бывшая подруга моей жены. Пять лет назад проходила свидетельницей по делу о торговле наркотиками и деятельности ОПГ, которое вел наш с тобой общий, ныне покойный друг, Саня Шувалов. Под псевдонимом «Таша Мороз» несколько лет выступала в стрип-клубах Восточной Европы, также недолго гастролировала с грязными танцами по Земле Обетованной.

— Не пизди! Я видел ее загран — там две визы, обе этого года! — Герман никогда не врет. Но ошибиться может даже Варшавский, хотя скорее солнце сядет на востоке.

— Ты поразительно слеп, когда дело касается баб. Таких ксив умельцы десяток за час нарисуют.

— И ты это все узнал за двадцать минут? Давно криминал шьешь гражданке Мороз⁈

— Профессиональную память на имена и лица я пока не пропил. Искать быстро, если знаешь где. А кто такая Таша Мороз я отлично помню и, уверен на все сто, что Марина опознает на этом фото похитительницу из парка. А вот как ты жене объяснишь связь с русской жрицей любви…?

Вопрос повисает в воздухе. Баб с Германом я не обсуждаю — не поймет. Варшавский моногамен и бесится даже с безобидной шутки про «хороший левак». В другой раз я бы съехал с темы, отбрехался или просто забил, но серые глаза буравят ледяными сверлами, требуя ответа за адюльтер. Гребаная полиция нравов, а не лучший друг!

— С Марикой проблем не возникнет, — пытаюсь обойтись округлыми фразами.

— Только не втирай опять про свободный брак! — отмахивается бывший мент.

— Ты не поймешь, — бросаю косой взгляд в гостиную — на диване плетка с сорока хвостами, еще недавно «ласкавшими» Ташину задницу.

— Куда уж мне — туповат уродился, — Герман усмехается криво, но отставать и не думает, — давай, объясни, какими благородными мотивами ты оправдываешь измену жене?

— А можно изменять тому, с кем нет отношений?

— Разве? Со стороны все выглядит настоящим, — высокомерно выгнутая бровь реально напрашивается на хороший хук слева. Но я сегодня могу гордиться нордической выдержкой.

— Со стороны… — хер знает, почему я вообще отвечаю на провокацию. С каких пор Варшавского ебет, кого ебу я⁈ Но вся эта хрень с убийством, татухами, и киднэппингом* (похищение детей) воняет так, что игнорировать невозможно. В таких случая частное становится достоянием общественным, и, что-то мне подсказывает — щедро делиться личной грязью еще войдет у всех нас в привычку.

— Мы отличные актеры, раз даже ты до сих пор не раскусил этот фарс. Пять раз, Гер. Пять, долбанных раз мы трахались за пять лет брака, причем два из них в так называемую первую брачную ночь, а на следующие мне пришлось уговаривать Марину по полгода. А в последний вообще напоил так, что она якобы не помнит произошедшего. Я похож на монаха, аскета или святого? Я нормальный мужик, который хочет ебаться и даже размножаться. Если бы не данное слово — давно бы развелись. Но…

— Но верность и доверие — пустой звук, да, Игорек? Куда как проще снять шлюху без обязательств, чем найти подход к нормальной женщине? — эту кривую улыбку Варшавского я знаю отлично — презрение и брезгливость.

— Иди на хер, Герман! Потребуется совет по женским заебам — обращусь к психологу. Твой опыт отношений, мягко говорят, маловат!

— Ключевое слово «отношений». Лихая ебля всего, что движется — это не отношения. В лучшем случае извращенный спорт. Эстафета с передачей палки от пизды к пизде, — Герка серьезен, но я внезапно в красках представляю всех, с кем трахался за год, на стадионе, стоящих рачком на полусогнутых в ожидании стартового пистолета. Эпичная картина вызывает ржач. Хохот врывается в накаленную атмосферу остужающим ливнем, смывает отчуждение и злость. Варшавский коротко усмехается, а после и сам смеется.

— Где живет твоя цаца хоть знаешь? — спрашивает, все еще крутя в руках Ташино фото.

— На кой это мне? Есть сотовый — когда нужна — зову.

— Охуенный подход. Не будь я счастливо женат — взял бы пару уроков у такого гуру соблазнения. Давай номер — пробьем, хотя толку, скорее всего, ноль. Радкевич знает, где у тебя кнопка выключения мозга.

— Где? — спрашиваю, все еще улыбаясь.

— В штанах, Игорек. Мужское хозяйство в правильных руках управляет носителем, как джойстик двухмерным дурачком из компьютерной игры. Собирайся, поедем к нашим. Вера там уже извелась.

* * *

По дороге до отеля Варшавский снисходит до пояснений. Оказывается, незадолго до моего звонка с просьбой пробить гражданку Мороз, ему уже звонила жена — рассказала про случившееся в парке и поделилась подозрениями о подруге детства. Но если желание Натальи отомстить за смерть первой любви понять можно, то при чем тут я — пока загадка. Как и схожие татуировки Таши и Ольги Даль. Пока едем, Герман делает несколько звонков, с легкостью переходя в разговорах с русского на шведский, английский и, похоже, иврит.

— Гер, почему сейчас? — если все происходящее связано и упирается в Радкевичей, то какого хера было так долго ждать⁈

— Мы расслабились. Они накопили силы. Ощутили безнаказанность. А вообще, я без понятия, Ингвар. Пока без понятия, — бессилие бесит, так же сильно, как непонимание и проигрыш. А мы пока явно проигрываем — противник ведет по всем фронтам.

Варшавский оставляет джип в переулке у входа для персонала. На улице никого, но Герман напряженно прислушивается и, сунув руку в карман, достает ствол. Мне тоже не помешает вспомнить привычки российского бизнесмена и начать носить оружие даже на случку с любовницей. За мусорными баками — возня. Грубое мужское пыхтение и бабский скулеж. Почему мировым насильникам так нравятся эти вонючие закутки у помоек⁈

Срабатываем слаженно и четко. Переглянувшись, обходим с двух сторон. Герман держит на прицеле, я подлетаю схватить и с разворота вмазать под дых, но противник оказывается шустрым — вжимая перепуганную добычу в контейнер с отходами, разворачивается резко, целясь в ответ.

— Алекс⁈ — узнаю веснушчатую рожу, исцарапанную девичьими ногтями. — Ты чо творишь⁈

— Игорь Викторович, Герман Павлович! Я тут это… — парень подбирает подходящие слова, что, мягко говоря, сложно, когда в одной руке ствол, а в другую пытается впиться зубами растрепанная молодая деваха.

— Задержание провожу! — выдает гордый собой мой личный помощник-охранник-водитель, — эта вот рядом вертелась весь день. Думаю, она и в парке была. Поймал, когда наших фотографировала. Хочу Вере Сергеевне на опознание отвести!

Через длинные, выбившиеся из-под капюшона светлые волосы, на нас затравленным зверьком злобно зыркает незнакомка — девчонка совсем, примерно одних с Лехой лет. Эстонка или финка, судя по внешности. Лицо круглое, скуластое, ярко-голубые глаза как газовые горелки полыхают, того и гляди прожгут насквозь. На земле у ног — расстегнутый рюкзак — в нем камера со здоровым объективом. Поднимаю несмотря на возмущенное фырканье задержанной, которую Алекс, убрав оружие, держит уже двумя руками. Фотоаппарат профессиональный, современный, но на линзе скол, а на корпусе трещина. Увидев повреждения, девчонка воет и предпринимает попытку вырваться.

— Тихо! — когда Герман включает командный тон, подчиняются даже бунтари. Варшавский, покопавшись в недрах рюкзака, извлекает бумажник с водительскими правами:

— Марья Ойконнен. Двадцать два года. Хельсинки, Финляндия, — и с прищуром профессионального следока интересуется:

— Ой, Маша, что ж тебя так далеко от дома занесло?