Марика

В кабинете Виктора Даля аншлаг. Не хватает только любимых девочек — Забавы, Княжны и Нади. Дочь Варшавских взяла в оборот старого Отто и вместе с борзыми затерялась где-то на просторах апартаментов. Собаки получили команду охранять мелкую непоседу, а верный слуга, в ком никто из собравшихся не сомневался и секунды, поклялся в непричастности к происходящему, целуя нательный крест.

Остается открытым вопрос — можно ли доверять остальным? Я кошусь на бессловесную горничную, тихо вкатившую столик с кофе и булочками. Кажется, зовут ее Эмма и она летом перебирается на виллу на Эланде, несколько лет назад сменив Кайсу, с которой я имела незабываемое знакомство в первую брачную «ночь». Кусаю ноготь, разглядывая безукоризненно отглаженную форму, светло-русые волосы, собранные в идеальный пучок. Могла ли она укусить кормящую руку, и достаточно ли платит Виктор, чтобы купить не только службу, но и верность? Оглядываю остальных, пытаясь прочесть мысли: Вера сидит, положив голову на плечо Германа и, похоже, дремлет. Варшавский, как всегда, выглядит знающим все про всех вплоть до секретиков, зарытых под стеклышко в детском саду. Ингвар ходит из угла в угол, едва сдерживая рвущиеся, явно нецензурные слова. Младший Даль то и дело открывает и резко захлопывает рот, беззвучно шевелит губами, сжимает кулаки, нервно берет и ставит обратно на полки многочисленный ностальгический хлам — матрешки, копии яиц Фаберже, хрустальные стопки на высоких ножках и прочие мелочи, которые Виктор привозит из поездок на историческую родину. Алексей трется рядом с новым для нас лицом — фотографом из Хельсинки, Марьей Ойконнен. Меня девушка разглядывает с откровенным интересом — ищет сходство с крутой мафиози? Образ, который подхватили и активно тиражируют все шведские СМИ. Масла в огонь подлило предсмертное интервью Ольги, каким-то доброжелателем отправленное на центральный канал. В нем, судя по виду, уже изрядно принявшая для храбрости бывшая жена миллионера делилась тяготами недолгой семейной жизни, в подробностях живописуя деспотичную тиранию со стороны Виктора, демонстрируя следы насилия в виде давно заживших шрамов непонятного происхождения и тряся пожелтевшими от времени медицинскими выписками. Реальная медкарта Ольги времен замужества, которую ушлые журналисты уже откопали в архивах частной клиники и обнародовали в нарушении клятвы Гиппократа и профессиональной этики, никаких травм и увечий не подтверждает. Зато хранит данные о визитах в дом на Эланде психиатров и наркологов. Наделенные особо живой фантазией репортеры тут же предположили, что таким образом Виктор Даль прикрывал издевательства над женой, приведших в итоге бедную женщину к трагическому концу.

Консервативное шведское общество не прощает таких ударов по репутации. Секретарь королевской семьи уже попросил аристократа воздержаться от визитов во дворец, а устроители традиционного рождественского бала в Ратуше отозвали бессрочное приглашение, которым из года в год пользовались все потомки первого переселенца из революционного Петербурга.

— Всяк ветроган хаять горазд, — Виктор Даль мрачен и задумчив. Старый аристократ не привык к опале. За минувшие сутки мужчина вмиг постарел и стал как будто ниже и уже в плечах.

— Кто же Олю надоумил на эту галиматью? — массирует задумчиво виски, то ли прогоняя головную боль, то ли стимулируя мыслительный процесс. — Видит Бог, я пальцем ее не трогал, а в капризах потакал порой слишком, раз избаловал до того, что жить богато и красиво стало важнее мужа и сына.

— Не думаю, что Ольга сама додумалась до такой подставы, — подает голос Герман. — Виктор Александрович, что вам известно про Настю — Ольгину дочь?

— Лишь то, что я к ее рождению непричастен. Шестнадцать лет назад Ольга позвонила со странной просьбой — разрешить дать новорожденной дочери мое отчество. Сказала, мол, биологический отец лжец и негодяй, слышать о ребенке не желает. Ничего крамольного я не углядел и дал добро. Тем более что она и без моего ведома всегда поступала как вздумается. Через год я последний раз оплатил реабилитацию в клинике, но в наши краткие свидания Оля ни разу не вспоминала никого из своих детей.

Боковым зрением вижу, как судорогой отвращения передергивается лицо Ингвара. Мать — больная тема и незажившая рана, наличие которой он старательно игнорирует.

— Тогда мне известно чуть больше, — продолжает информирование Варшавский. — В восемьдесят третьем незадолго до родов Ольга шантажировала довольно известного профессора, ставшего впоследствии весьма видным политиком. В обход очереди на жилплощадь ей была предоставлена двухкомнатная квартира в Петергофе. Мои ребята, не поднимая лишнего шума, встретились с товарищем в коридорах Смольного и узнали следующее: связь с гражданкой Даль он не отрицал, но отцовство не признает, ссылаясь на то, что таких «осеменителей» могло быть несколько. С ходу назвал две фамилии — один, фарцовщик из Выборга, поднявшийся на торговле лесом и застреленный в прошлом году. Второй, его брат, здравствующий и баллотирующийся в Законодательное собрание.

— Ген пальцем не раздавишь, — комментирую, не удержавшись. Насыщенной личной жизнью Ингвар явно пошел в мать. Муж за спиной выдает звук, одновременно напоминающий смех и рычание:

— Какова вероятность, что Анастасия Викторовна понятия не имеет о похождениях родительницы и считает тебя отцом? — вопрос, который заставляет Виктора вскинуться и уставиться на сына, точно учитель на закоренелого двоечника, внезапно решившего теорему Ферма.

Герман подхватывает предположение Ингвара:

— В этом есть смысл. Подростки категоричны в суждениях и уверены в собственной правоте. Но то, с чем мы имеем дело, спланировал явно опытный стратег, а не шестнадцатилетняя посыкуха. У нее не хватило бы не только навыков, но и ресурсов. Да и потом — одно дело — месть предполагаемому отцу, и совсем другое — убийство собственной матери. Полагаю, Настя — пешка в большой игре, такая же, как и Ольга. Несколько месяцев назад ваша бывшая жена просила денег, верно?

Виктор Даль кивает, а Варшавский ведет дальше:

— Я навел некоторые справки. Дочь Ольги занималась танцами. Весной этого года ее коллектив участвовал в международном конкурсе, проходящем в Израиле. Совместная фотография Алины Радкевич, Насти Даль и Натальи Слуцкой, вероятно, была сделана во время этих гастролей. Возможно, именно тогда девочка рассказала новым знакомым историю своего предполагаемого отца. А осенью Анастасия пропала.

— Как пропала? — Ингвар вцепляется мне в плечи так, что приходится хлопнуть ладонью по пальцам, чтобы ослабил хватку.

— А вот так, — Герман разводит руками, — утром села на трамвай в Петергофе, отправляясь на занятия, а до хореографического колледжа не доехала. Ольга подала дочь в розыск на следующие сутки, но спустя день заявление забрала. Зато обратилась к бывшему мужу с просьбой о крупной сумме. Мы знаем, что Виктор ей отказал, а также что Настя на учебу так и не вышла. При этом пропавшую никто не ищет. Рабочая версия такова: девушку похитили, возможно, убили, чтобы шантажировать мать и, таким образом, добраться до нас. Ваша бывшая оказалась слабым звеном, которое я не взял в расчет.

Сказанное звучит ужасающе логично, и, судя по лицам собравшихся, остальные думают так же. Все, кроме фотографа Ойконнен, о которой я на время забыла.

— Ничего, что мы обсуждаем при ней? — киваю в сторону Марьи. За девушку отвечает Алекс:

— Она по-нашему не шпрехает, я проверял. И Герман Павлович с ней уже поговорил. Выяснили все.

Поняв, что разговор перешел на ее персону, фотограф хмурится, трет переносицу указательным пальцем с выкрашенным черным лаком ногтем. Кажется, таких называют готами: густые темные тени, руки в кожаных фенечках, черный маникюр. Умыть и переодеть — выйдет симпатичная девчонка.

— Просветите?

— Кто провел задержание, тот пусть и просвещает, — усмехается Герман, а Леха в ответ сияет начищенным медяком:

— Маша за нами следила! Ольга наняла ее через интернет три недели назад. Сказала, что невестка задурила мозги бывшему мужу, и тот хочет лишить ее содержания. В доказательство приложила скан отказа Виктора Александровича — ответ на то письмо, где она больше денег просила.

— Теперь ясно, откуда множество фото со мной и Ингваром…

— Ага, ее работа. Но когда вчера днем она встречалась с Ольгой для передачи очередных снимков, та была не одна, а с мужчиной и они ругались. Маша говорит: это тот же человек, что позднее вечером гулял с собаками Виктора.

— Есть фото?

— Нет пока, оно на пленке, которую еще не проявили. Там же и женщина из парка, которая Надюху собакой приманила.

Стоп! Похищение Нади было сегодня, уже после смерти Ольги Даль. Финского я не знаю, приходится обратиться на нелюбимом шведском:

— Почему ты продолжила следить за мной после смерти заказчицы?

Девушка открывает рот и зависает на несколько секунд, будто, как и я вспоминает подходящие слова:

— Прочла в газетах версии — похоже на подставу. Решила найти правду, — да уж, ее шведский по корявости может потягаться с моим.

— По-английски? — спрашиваю и радуюсь, получив ответный кивок.

— Маша в детстве Калле Блумквиста* (серия детских детективов, написанная Астрид Линдгрен) перечитала, мечтает частным сыщиком стать, — влезает с комментарием Алекс. Парню, похоже, фотограф приглянулась. Или пытается загладить вину за грубость при задержании?

— А другие фото со дня убийства есть?

Марья кивает на Варшавского. На диване рядом с Германом папка — в ней около двадцати фотографий.

— Ничего полезного, — отмахивается бывший следователь, но на кону моя жизнь и свобода. Ладони мелко дрожат, когда я беру цветные снимки — жутко знать, что кто-то следил за каждым твоим шагом. Вот я в бутике выбираю чертовски неудобные туфли на юбилей Виктора, вот наслаждаюсь в кафе краткой fika*(шведская традиция — время за чашкой кофе или чая с чем-то вкусным. Обязательно личное и посвященное самому себе, может быть разделено с близкими друзьями), вот иду в салон сделать прическу к вечеру. Один скучный день Марики Даль. Последнюю фотографию разглядываю дольше других — на ней я с Ингваром в холле отеля. Как всегда, на людях муж обнимает за талию, а я улыбаюсь искусственно и привычно. Впрочем, так здесь скалятся почти все, в отличие от родного Питера, где хмурые лица прохожих расцветают лишь искренним порывом души, а не волей равнодушных приличий. Но привлекает меня на фото не наша с Игорем идеальная композиция, а девушка на заднем плане, идущая к выходу. Силуэт размыт, но кажется знакомым.

— Она еще есть в кадре? — спрашиваю Марью, тыча пальцем в случайную прохожую. Фотограф в задумчивости прикусывает губу и перебирает забранные у меня фотографии.

— Вот! — еще один снимок, на нем опять я, выходящая из такси у парадного входа. На улице прохожие, мешанина лиц и одежд. Та, на кого показывает Ойконнен в темных очках и светлом пуховике. Фотография десять на пятнадцать не позволяет быть уверенной наверняка, но я, кажется, узнаю:

— Погляди, это, случайно, не Кайса? Горничная, которая у вас работала на Эланде.

Ингвар прищуривается, забирает снимки, относит отцу, а после садится рядом, разваливается так, что мне приходится вжиматься в угол дивана.

— Мстит, за то, что ты и ее трахал, — шиплю сквозь зубы. Я все еще жутко зла на мужа. Ингвар, как ни в чем не бывало, приобнимает за плечи, притягивает близко и шепчет на ухо с издевательским придыханием:

— Нет, дорогая. В нашем доме я трахал только тебя.

* * *

Ингвар

Марина обошла Варшавского. Этот день надо обвести на календаре и отмечать ежегодно, как взятие Бастилии. Похоже, до Герки пока не дошло, что сотворила моя фру. Или следаков учат принимать чужие успехи, как должное и делать рожу кирпичом, если проебался? В любом случае, Палыч как ни в чем не бывало совершает звонки «своим» пробивая информацию по Таше и Кайсе, и до украденного из буфета чупа-чупса изучает подноготную Марьи «Ой» (как окрестил фотографа Алекс, и прозвище сходу прилипло).

А вот отец пестует поражение — бокал в руках, вселенская печаль во взгляде и великая русская тоска в каждом вздохе. В другой ситуации я бы насладился зрелищем поверженного Виктора Даля, смакуя в деталях момент, когда жизнь впервые поимела того, кто привык брать все, не считаясь с побочным ущербом. Вопреки расхожему мнению, в отца я пошел больше, чем в мать. Отношение Виктора к чужому бизнесу — один в один — мое к бабам. Захотел — поимел, понравилось — выебал по полной. А то, что он всю жизнь любил и хотел только одну, ну что ж — наше с Германом предприятие тоже единственное в своем роде весьма стабильно, перспективно и развивается без рейдерских захватов и жестких поглощений конкурентов.

— Здесь душно! — пока я размышляю о семейной преемственности и психологии Далей, мой ближайший предок рвет шпингалет на окне, пытаясь взломать старинную раму, которую последний раз открывали при короле Оскаре* (Оскар II правил Швецией с 1872 по 1907 годы). Приходится вмешаться, вручив беспокойному родителю новый бокал и вывернув кондиционер на минимум. Нам всем не помешает охладиться.

— Куда собрался? — усаживаю отца в кресло, ловя обеспокоенный взгляд Марики. «Чем помочь?» — беззвучно, одними губами спрашивает моя фру. В эту секунду она не злобная фурия, не стерва, выше людей ставящая науку, а жена декабриста, которому светит каторга, готовая разделить с ним все тяготы и невзгоды. Не знаю, как и почему, но уверен — несмотря на все, что между нами — Марина прикроет спину и встанет рядом в любом бою. Верная не мне — но своим принципам и каким-то диким, непопулярным ныне идеалам, встречающимся разве что в классической литературе. Наверно, именно это отец ждал от Ольги, а я получил без усилий и так же легко отдал ради мстительной продажной шлюхи.

Жена прикусывает губу и заправляет за ухо прядь волос. Карие глаза глядят безотрывно, ожидая ответа. Пять лет назад она спасла мне жизнь, а я в благодарность привез русскую красавицу на чужбину и сделал своей. Хотя последнее громко сказано — моей валькирия из Петербурга так и не стала. И это бесит и заводит одновременно, раз за разом вынуждая провоцировать и домогаться. Вот и сейчас — Марика ищет во мне решение проблем, а я каждую вторую мысль думаю, как бы ее уволочь в темный угол и прижать поплотнее. Уходящие сутки сбили спесь — вчерашний день мы начали на взлете: доктор экономики с перспективой собственного курса в одном из лучших университетов Европы и успешный бизнесмен, наследник миллионного состояния с гаремом любовниц на любой вкус. Теперь жена почти под следствием за убийство, которого не совершала, а мне в каждой бабе видится подстава. В каждой, кроме одной, которая буравит требовательным взглядом и точно не отстанет, пока не найдет решения.

Ответ, как всегда, приходит от Варшавского. Пока мы играем в гляделки, бывший следак собирает сведения, проверяет зацепки и говорит по мобильному с громкостью, позволяющей Вере дремать на его плече. Дикий яростный Герман, готовый придушить за угрозу дочери, притих на время, спрятавшись под каменной маской профессионала.

— Дамы и господа, — голос Палыча ровен и тих, но интонация добра не предвещает. — У нас три новости, и ни одну из них хорошей не назвать.

— Жги! — даю отмашку, и друг криво усмехается в ответ.

— Первая — Кайса Ольссон не расскажет, что делала вчера днем в отеле, так как сегодня утром ваша бывшая прислуга погибла. Ее сбил неизвестный, скрывшийся с места ДТП. Полиция продолжает поиски, но пока безрезультатно.

Гибель горничной — лучшее доказательство вины. Они с Марикой были не то чтоб близки, но вместе ездили на велосипедах до супермаркета, да и завтракать супруга предпочитала на кухне с прислугой. Так что Кайса вполне могла знать по коробку с барахлом и другие привычки бывшей хозяйки. Попасть в номер, в целом, тоже не проблема — запасные ключи есть у портье и уборщиков. Для преступников в бегах мы были слишком беспечны в последнее время. Пришла расплата за спокойную жизнь.

— Вторая новость: Таша Мороз, она же Наталья Слуцкая покинула Швецию. Пока мы собирали основания для задержания, твою зазнобу унес рейс «Стокгольм— Санкт-Петербург».

Герка нарочно акцентирует нашу с сучкой связь — указывает на промах и взывает к совести. Эффект достигнут — в глазах Марики разгорается зеленое пламя ревности. Эта баба зацепила фру явно сильнее, чем голая задница Айгуль-Айнур. Из-за других жена так не бесилась. Дело в том, что ради Таши я хотел развестись? Или невыносимо от мысли, что муж — настолько дебил, что пригрел в постели змею?

— Третья, даже не новость, а констатация факта: из Стокгольма надо уезжать. В крупном городе сложнее обеспечить безопасность, — ладонь Варшавского находит Веркину и та сжимает пальцы мужа в ответ. Безоговорочное доверие друг другу, не то что у некоторых.

— На Эланде сейчас никого — от силы триста жителей. О чужаке станет известно, едва нога его ступит на остров. Из холуев лишь те, чья верность исисляется десятилетиями. Рождество близится, распоряжусь доставить ель, нарядим — наше чадушко будет довольно, — внезапно подает голос Виктор Даль.

Вера порывается возразить, но смолкает под взглядом Германа.

— Хороший вариант. Охрану виллы организовать легче, чем нескольких апартаментов. Собирайтесь, завтра отъезд.

— Разве я не под следствием? — голос Марики тверд и тих, только пальцы впились ногтями в подлокотник кресла — того и гляди продырявят обивку.

— Формально — нет. Объявление не предъявлено. Сбор и анализ улик в процессе. Но у нас есть туз в рукаве, — Герман кивает в сторону Марьи. — Эта возомнившая себя частным сыщиком барышня неотступно ходила за тобой минувшие сутки. С помощью ее снимков и видео с камер мы сможем доказать твою непричастность к смерти Ольги. Мы сейчас же с Алексеем и Машей отправимся в лабораторию — проявлять и печатать пленку, а после заглянем к коллегам-полицейским.

Беспрекословность распоряжений Варшавского подливает масла в огонь моего чувства противоречия. Снова скрываться, ждать, оглядываться в страхе и обороняться от каждой тени⁈ Достало!

— Пусть женщины, дети и старики едут на остров. Я хочу бой! — от принятого решения гора падает с плеч. Бездействие меня убивает почти так же, как ожидание неизвестного.

— Кукловод не в Стокгольме, Игорь, — Герка сообщает то, что и ежу понятно. — Радкевич в Израиле, но его причастность надо еще доказать.

— Да похуй на доказательства! Пока ты будешь играть в рамках закона, нас передушат как сонных кур!

— Хорошо. Твои предложения? — ледяной голос и такой же холодный взгляд — не друга, но профессионала.

— Настя Даль пропала в Питере, туда же свалила Таша. Ольга тоже прилетела вчера из России. След ведет в страну, где понятия важнее закона, а бабло открывает любую дверь! К тому же я давно не навещал наш филиал. Отличный повод проверить оперативное управление и раздать направляющие пендели, — импровизирую на ходу, но с каждым словом убеждаюсь в правильности решения, сам себе веря все больше.

— Для протокола: мне не нравится эта затея, Игорян, — Варшавский не спорит, что уже хороший знак.

— Решено, полечу ночным рейсом! — порываюсь достать сотовый и заказать билеты, как Марика резко поднимается сообщая:

— Я с тобой, — добавляя на мое явное удивление, — если полиции не задерживает, то сама я точно больше здесь находиться не хочу. Виктор Александрович, благодарю за приглашение, но в России в больнице мой отец, которому тоже нужна помощь.

— Семья — главное, — кивает Даль-старший, и я кривлюсь. Старик сам-то хоть понимает, насколько лицемерно это звучит из его уст?

Марика скрещивает руки на груди и ждет, буравя взглядом. Точно — жена декабриста! Усмехаясь, набираю номер:

— Озвучьте варианты на сегодня, — к чему откладывать, если решение принято? Слушаю ровный голос диспетчера и, озаренный внезапной хулиганской задумкой, сообщаю:

— Забронируйте люкс на имя фру и херр Даль.

Марика столбенеет:

— Какой люкс в самолете, Ингвар⁈

— Ты же боишься летать. В двадцать два сорок пять из Капельшера уходит паром в Турку* (Капельшер — город в 90 км от Стокгольма. Паром оттуда отправляется не совсем в финский Турку, а в его пригород — городок Наантали). Мы отправляемся в морской круиз!

* * *

Марика

Пять лет назад я сбежала из России. Из вещей у меня была маленькая кожаная, почти вечерняя сумка, из одежды довольно короткое платье, в котором, как оказалось, вполне можно не только сверкать коленками, но и лазать по пожарным лестницам. Тогда мы были беглецами, через тропы контрабандистов перешедшими границу и, только благодаря связям отца Ингвара, получившими в чужой стране убежище, вид на жительство и привилегии почти полноценных граждан. Сейчас на мне брючный костюм и короткий пуховик, несколько комплектов повседневной одежды сложены в чемодан, на дне которого все та же старая сумка с ключами от питерской коммуналки. Я старше, опытнее, умнее, но чувствую ту же сосущую под сердцем безысходность, что и пять лет назад. Судьба вновь подкинула выбор: беги или умри, а мне адски опостылело в страхе оглядываться. Одно дело свалить из России, где никто и не вспомнит Марину Кузнецову, и совсем другое — скрыться от европейских властей, будучи невесткой Виктора Даля. Только дружное убеждение Ингвара и Германа удерживает меня от прощального визита в полицию:

— Ебнулась? Мы валим, пока нас не хватились, а ты решила сдаться? — муж, как всегда, не трудится подбирать слова.

— Марин, твой визит вежливости с попыткой объяснения приведет к задержанию до выяснения обстоятельств дела. А учитывая грязную игру нашего врага, никто не знает, какие еще улики всплывут завтра. Зато Марья Ойконнен рвется выполнить гражданский долг и очистить честное имя невиновного. Проигнорировать показания фотографа полиция не сможет, а я буду рядом и гарантирую защиту ценного свидетеля. В кои-то веки спонтанное решение Игоря кажется мне не самым плохим. Я связался с надежными людьми в Питере — они помогут с расследованием и другими вопросами, а я присоединюсь к вам, как только обеспечу безопасность семьи.

— А что с Ольгой? — тело женщины, которую я не знала, но чья смерть возродила демонов прошлого, лежит в морге полицейского управления. — Когда ее похоронят?

По тому, как переглядываются отец и сын Даль непохоже, что они вообще задумывались на эту тему.

— Найдем Настю, решим, — нехотя отвечает Ингвар, пока Виктор сжимает побелевшие губы и отворачивается к стене. Но я успеваю разглядеть в почти всегда холодных глазах такую боль, что сердце колет игла сочувствия. Сплетники правы: железный бизнесмен и безжалостный магнат всю жизнь любил только одну.

— Мы найдем ее убийц, — ладонь Игоря ложится на плечо отца.

— Пропиши им боцманских капель, — звучит старомодно, но совсем несмешно.

Этот завет — последнее, что я слышу от свекра, прежде чем Алекс провожает нас до новенькой Вольво.

— А где старая? — уточняю, устраиваясь по привычке на заднем сидении.

— Отдал Алексу. К тому же она засвечена, а эта меньше привлечет внимания, — сообщает муж, садясь за руль.

— Конспирация по Ингвару — скрываться в автомобиле последней модели, только что съехавшем с конвейера, — не могу удержаться и не съязвить.

— Не переживай, в России пересядем на старые жигули, — Даль подмигивает в зеркало заднего вида.

— Алекс с нами не поедет?

— Я сдал его в аренду Варшавским. А что, боишься остаться со мной наедине?

Мы еще не выехали из Стокгольма, а Ингвар уже начал любимые игры. Вот только мне не до провокаций и шуток. Потому выдаю прямо:

— Закатай губу, я не буду с тобой спать.

— Упаси Боже, разве я говорил о сне? — скалится в ответ, явно желая продолжить идиотский пинг-понг похабными намеками и резкими откликами. Отворачиваясь к окну, подбираю сравнения погрубее, чтобы отбить у гаденыша жажду общения до конца поездки, но только тихо вздыхаю — за тонированным стеклом золотые огни вечерней набережной, иллюминации близкого Рождества. Подсвеченные шпили церквей устремляются в небо, пронзая звездный купол, а в пролетающих мимо домах — традиционные лампы мерцают прощальным теплом. Сердце сжимает грустным предчувствием: мы расстаемся со Стокгольмом надолго, если не навсегда. А я, не найдя здесь личного счастья, без сожаления оставляя роскошь и перспективы, кажется, сейчас распла́чусь от любви к городу, попавшему в созвучие моей душе.

— Хочешь, остановлю? — звучит без привычной саркастичной усмешки. Синие глаза в зеркале смотрят понимающе, без шутовского прищура. Киваю, потому что даже короткое слово выдаст меня с потрохами. В горле комок невыплаканных слез, а душу рвет в клочья от жалости к себе и несправедливости судьбы. Глупо и по-детски задерживаться, когда враг дышит в спину и, возможно, знает каждый шаг. Но мне нужна передышка и это краткое прощание.

Ингвар выходит первым. Открывает дверь. Подает руку. Я не простила. Не забыла обид, но принимаю тепло мужской ладони, как последний подарок приютившей меня страны. В этом месте дорога карабкается в гору, на скалистый Сёдермальм* (район Стокгольма, расположенный на одноименном скалистом острове). Отсюда видно игрушечный Гамластан, чертово колесо Луналэнда, купол Ратуши и даже крышу отеля, где на последнем этаже остался одинокий Виктор Даль.

— Купим сувениры? — Ингвар пихает локтем в бок.

Некоторым обязательно надо испортить момент! Злость уже готова сорваться с губ, растоптать нежность прощальной грусти. Но развернувшись, натыкаюсь на все тот же взгляд — не мужчины, который берет желанное, не спрашивая и не сомневаясь, не богатого мажора, родившегося с золотой ложкой во рту и идущего по жизни смеясь и шутя, а парня из грязного питерского переулка, готового защищать незнакомку в беде и без тени сомнений отправиться с ней на край света. Такому Ингвару я поверила пять лет назад и сказала «да» почти полюбив, и такому мне совсем не хочется язвить в ответ.

— В дьюти-фри на пароме есть не только алкоголь, но и открытки с магнитами, — бросаю, разворачиваясь и идя к машине. Магия момента нарушена и больше здесь ничего не держит.

— Марин, погоди, — Даль лезет в карман куртки и вытаскивает алый бархатный мешочек. — Купил на Рождество, но, похоже, нам будет не до праздников. Пусть останется на память о Швеции.

Между пальцев мужа сверкает серебряный диск, похожий на монету. Приглядевшись, вижу круглый кулон на цепочке, точно солнце в орнаменте рун. В этом весь Ингвар — ночью на моих глазах трахающий шлюху, утром собирающийся развестись ради похотливой бляди, а вечером делающий подарок, от которого щиплет глаза. Ты сам-то знаешь, что тебе надо, а, мой законный, но почти фиктивный муж⁈

Осторожно касаюсь украшения, разглядываю тонкую работу, филигранные детали — видно талант мастера: не просто безделушка для туристов, которых валом на каждом углу — над этой вещицей явно корпели не один день.

— Красиво. Мне нравится, — неправильно принимать подарки от того, с кем скоро расстанетесь, особенно если он изменник, козел и грязный омар. Но я прячу в ладони серебряный диск, зная, что буду носить, почти не снимая.

— Тебе пойдет — это символ валькирии, — что-то в голосе Ингвара заставляет поднять взгляд. Муж смотрит на город, а губы его подрагивают, точно не могут выбрать между улыбкой и серьезностью.

Быть того не может — плейбой и наглец чем-то смущен⁈