Марика

Степенные шведские матери никогда не кричат на детей и не бегают по площадке с воплями в поисках чада. Все потому, что здесь никогда ничего не происходит — да и гуляют с детьми чаще отцы или няньки. Современные шведки увлечены карьерой значительно больше воспитания детей. Кандидат наук во мне их понимает, но русская женщина, которой я не перестала быть, пересекши границу и выйдя замуж, вторит подруге, не перестающей выкрикивать имя дочери, уже больше десяти минут прочесывая одну за другой дороги и тропинки Скансена.

Я уверена — с маленькой непоседой все в порядке, просто заигралась и убежала, не подумав о взрослых. Но с каждой секундой поисков в груди скребется и крепнет нехорошее предчувствие. Мы все повязаны — я, Ингвар, Вера, Герман, Алексей. Пять лет назад мы вместе не то чтобы законным путем покинули одну страну и получили убежище в другой. И каждый из нас в той или иной мере приложил руку к крушению преступной империи братьев Радкевич. Как оказалось вчера, далеко не полному крушению. Что, если Надю похитили враги? Сначала мать Ингвара, затем дочь Варшавских?

Меня бросает в ледяной пот и, срывая голос, ору громче Веры:

— Надин! Надюша!

Может, ребенок просто заигрался и не слышит? Или решила спрятаться от нас, посчитав это веселым? Летом мы уже так искали Надю по всей вилле на Эланде, а мелкая проказница хихикала, сидя в цветнике у крыльца. Оглядываюсь в надежде заметить красный комбинезончик в ближайших зарослях, но вижу только Веру, заламывающую руки от отчаянья.

— Разделимся! Я сейчас к тебе вызову Алекса, а сама проверю верхнюю площадку, — командую, видя, что подруга вот-вот провалится в истерику, от которой мало толку.

— Надя пропала, — как можно спокойнее говорю в трубку, делясь с Лешкой соображениями, — скорее всего, просто заигралась. Мы отвернулись на пару минут, не больше.

— Где Вера? — как всегда, собран и четок. Получив информацию, сообщает: — скажи, чтобы меня ждала и найди охрану парка.

Женщина в униформе работника уже сама подошла к Вере и явно пытается одновременно успокоить и выяснить детали. Оборачиваюсь, решая, где искать, и, кажется, вижу маленькую фигурку в алом, убегающую по тропе на верхнюю площадку. Там как раз моя любимая скамья с видом на весь Стокгольм, а еще там остановка вагонов фуникулера, и если егоза решит прокатиться, то мы ее не догоним даже с конной полицией. Срываюсь с места, как только замечаю Алексея, мчащего на всех порах спасать не его Джульетту. Герман в глаза называет парня «Ромео». Безнадежная любовь бедняги ни для кого не секрет, но, даже мой стервозный, плевавший на чувства окружающих муж никогда не подшучивает над водителем-охранником. Такая искренняя верность, не требующая ничего взамен, достойна уважения. Ну и сочувствия в равной мере.

То, что я приняла за детский комбинезон оказалось красным колпаком рождественского гнома, украшающего развилку. Не верю в знаки, но фигурка сказочного существа показывает рукой в сторону остановки фуникулера. Конечно, это же просто указатель направления, а не волшебство провидения! Но меня и без того влечет именно к заветной скамье. Еще не поднявшись в гору, слышу детский смех и вторящий ему собачий лай, прерывающиеся звуком подъезжающих вагонов. Лишь бы успеть!

Вылетаю на площадку в тот момент, когда незнакомая женщина садится на корточки и тянет руки девочке, гладящей длинноухого коротконогого пса, породы бассет.

— Надя! — так громко я не орала никогда. Где-то за спиной, гогоча и хлопая крыльями, от испуга срываются с места и взмывают в воздух гуси Скансена.

Ребенок в красном комбинезоне оборачивается, улыбаясь, и машет ладошкой. Незнакомка в коротком полупальто щурится, заправляет за ухо постриженные в короткое каре светлые волосы и подхватывает на руки собаку. Не расслышать, о чем они говорят, но мелкая кивает в ответ.

Мчу на пределе сил, поскальзываясь на обледеневшей тропинке и чуть не падая — нельзя дать забрать нашу Надин! Но, блондинка только что-то протягивает ребенку, а после выпрямляется и успевает зайти в вагон фуникулера в аккурат перед закрытием дверей. Надя машет женщине вслед, а та в ответ шлет через стекло воздушный поцелуй. Вот только смотрит незнакомка мне в глаза, и улыбка на ее лице больше тянет на довольный оскал.

— Надин! — с разгона падаю на колени и прижимаю девочку к себе. Фуникулер трогается. Блондинка не сводит с нас взгляда, пока вагон не скрывается из вида.

— Нельзя так убегать! — еле держусь, чтобы не накричать и не дать безобразнице по попе, но за такие воспитательные меры здесь можно получить штраф, а то и попасть под суд. К тому же, мелкая непоседа — не моя дочь.

— Почему незя? — спрашивает негодница, доверчиво обнимая за шею и прижимаясь мягкой раскрасневшейся щекой к моей. Интересно, защитный механизм — гасить гнев лаской — встроен в женскую природу, или этот хамелеон-бесенок подглядел поведение за матерью?

— Потому что мы волновались, переживали, куда ты делась. Твоя мама испугалась и даже заплакала, — усаживаюсь с Надей на скамью, одновременно набирая в мобильном номер Алекса и сообщая, что все в порядке, пропажа нашлась и ждет любви и наказания.

— А ты? Ты плакала, Лика?

— Нет, малышка. Я редко плачу.

— А почему? — почемучка уже проверяет мои ладони и карманы на предмет сладостей.

— Потому что — потому, все кончается на «у».

— А начинается?

— Начинается с того, что одна непослушная девочка удирает от своей мамы и крестной в неизвестном направлении. Разве ты не знаешь, что нельзя никуда ходить с незнакомыми?

— Знаю. — Надя надувает губки и готовится продемонстрировать обиду на весь мир, но почему-то передумывает и сообщает, — это не плохая тетя, а мамина подлуга. Она дала мне поиглать с колём.

— С кем поиграть? С собакой?

— Да. Его зовут Кололь.

— Король? — уточняю, переводя с логопедического детского на русский, и встречаю высокомерный взгляд подрастающего поколения на отсталую тормозную старость, выражающий: «Разумеется! Я так и сказала, что тебе непонятно с первого раза⁉» И тут меня осеняет: Надя Варшавская не знает шведского и английского! Родители говорят с ней по-русски, а иностранные слова проскальзывают в речи ребенка изредка, по принципу простоты произношения. Так, вместо нашего «хорошо» мелкая использует финское «хювя».

— Эта тетя с собачкой, она говорила с тобой на том же языке, что я сейчас? Так же как мама с папой?

Надя кивает, тут же спрыгивая с моих колен, и, с радостным воплем: «Мама!» мчит к Вере, только что вместе с Алексеем, появившимся на площадке.

— Что у вас? — Алекс не тратит времени зря. Вера прижимает к груди сокровище и старательно прячет от дочери слезы. Но я вижу — подруга внимательно слушает, просто молчит, не в силах совладать с накатившими эмоциями облегчения и радости.

Рассказываю в деталях произошедшее, уточняя приметы:

— Высокая с меня, метр восемьдесят или около того. Блондинка, но не факт, возможно крашеная. Волосы прямые, довольно короткие. Цвет глаз и другие приметы не разглядела. Одета в черное полупальто и джинсы. Вероятно, русская. Собака породы бассет по кличке «Король».

Охранник мужа смотрит уважительно, а Вера отрывается от целования дочкиного лица и переспрашивает:

— Как ты сказала — Король?

— Да. Это что-то важное? — в фиалковых глазах сомнение и отголоски той тьмы, что сопровождают разговоры о Радкевичах.

— Скорее всего, нет. Просто совпадение, — Варшавская спускает дочь на землю, а та внезапно вытаскивает из кармана маленькую картонную карточку и протягивает со словами:

— Тебе тетя сказала отдать.

В Надиных ладошках открытка, вроде тех, что дарят на День святого Валентина. На картинке толстый купидон пронзает стрелой два сердца. Вера переворачивает, читая надпись. Размашистыми буквами выведено: «Из России с любовью!»

— А вот это уже важное.

— Что там, мам? — любопытный нос тычется в карточку.

— То, что мне придется купить для тебя поводок, — отшучивается Верка, но нам троим не до смеха.

* * *

Ингвар

О холостяцкой берлоге в Норрмальме*(район Стокгольма) известно узкому кругу. Здесь неподалеку в деловом квартале располагается офис бывшего европейского отделения холдинга «Стройнвест», теперь нашей с Геркой совместной фирмы «Material och utrustning»* (с шведского «Материалы и оборудование»). В пабе по соседству мы знатно надрались пять лет назад, отмечая победу над общим врагом, как ясно теперь преждевременную и далеко не полную.

Здесь, на третьем этаже одетого в стекло и бетон здания полгода назад я впервые трахнул Ташу и чертовски нуждаюсь повторить это сегодня, причем в предельное допустимой для нас двоих форме. О том, как далеко у нас зашло, говорит ее фото на тумбочке в прихожей, встречающее меня при входе белозубой улыбкой и запасная связка ключей, заказанная специально для нее неделю назад.

У моей любовницы нет табу. Уверен, даже краткую интрижку с Айгуль-Айнур она восприняла бы с улыбкой. Может, возмутилась, что ее не позвали третьей? Интересно, что сказала бы Марика, увидь ассортимент наших секс-игрушек или предложи я ей нарядиться в эротическое белье, вроде того, которое выбрал Таше на сегодня. От одной мысли об упругом гибком теле в этих ремешках и полосках, в штанах становится тесно.

Налив в стакан на два пальца виски и выдвинув ящик комода, задумываясь на минуту не меньше. Наконец, выбор падает на флоггер* (плетка с несколькими хвостами, используемая для бдсм игр) с сорока мягкими замшевыми хвостами. По словам Таши, игры с таким менее болезненны, чем с кожаным ремнем или педдлом, но значительно более будоражащие. Чтож, детка, я взбудоражен от одной мысли, как эти хвосты пройдутся по твоей голой крепкой заднице. Дополнением к плетке выбирают пробку довольно приличного размера с дистанционной вибрацией. Ощущения с такой штукой усиливаются многократно у нас двоих. А из сегодняшней встречи я хочу выжать максимум. Хер знает, когда в следующий раз перепадет отличный секс, учитывая ультиматум моего самодура-отца. С этого старовера станется запереть нас с Марикой в избе посреди леса на полгода и держать свечу, давая советы по зачатию внука. Если старику что в голову втемяшилось — вцепляется как питбуль в горло. А полугодовой запрет на развод вообще отдает надвигающимся маразмом.

В нынешних условиях ехать к любовнице, мягко говоря, самоубийство. Пришлось сменить три такси, прежде чем последний репортер потерял след. Но Таша того стоит. Давно так не сносило крышу от бабы. Последний раз пять лет назад, пока фру Даль еще не явила во всей красе пуритано-фригидную суть. Чертова Марика так и норовит забраться в голову даже сейчас. Какой дебил вспоминает жену, выбирая секс-игрушки для любовницы? Да еще такой горячей, что от предвкушения торчком стоит⁈ Знакомьтесь, Ингвар Даль — тот самый дебил и кобель, которому мало самой охуенной сучки на всю Скандинавию, подавай еще ту, что считает дерьмом и не подпускает к телу ближе, чем на вытянутую руку. Думаю, именно эта недоступность придает моей законной фру желанность заветного трофея. Ебись мы как кролики, давно бы наскучило, а так… На хер, Марику Даль! В замке уже поворачивается ключ, и Таша вот-вот увидит разложенные на журнальном столике флоггер, пробку и белье. Устраиваюсь в кресле поудобнее и жду.

С чего начнем сегодня — легкий петтинг, оральные ласки или сразу погрузимся в мир жестких игр? В гостиной включается музыка — не Enigma, под которую Таша обычно предпочитает предаваться долгим прелюдиям, а гитарные запилы последнего альбома Aerosmith. Выбор как нельзя кстати, не до затяжных ласк.

Не женщиной — пантерой входит в комнату моя страстная блондинка. Черная кожа на бронзовом загаре, треугольник темных волос там, где положено быть трусикам, плетка бархатными хвостами щекочет бедра.

Усмехаюсь, разглядывая замершую в дверях, и жму на кнопку пульта, проверяя последний элемент. Таша вздрагивает, от неожиданности сводя колени и закусывая губу. Хорошая девочка — все аксессуары заняли свои места и готовы доставить максимум удовольствия. Пока она приближается, наслаждаюсь видом — тело у Таши тренированное, словно не вылезает из спортзала, а гибкости позавидуют и некоторые гимнастки. Такую можно выебать, завернув в бараний рог. Непрошенная мысль поднимает на ноги, ведет в любовнице, вынуждает нажимать на пульте усиленный режим и ловить алый стонущий рот в глубокий поцелуй:

— Я скучал.

— Вижу, — как всегда, немногословна. Впрочем, мне сейчас не до разговоров. Таша пытается перехватить инициативу, игриво ведет флоггером по моей ноге, но то, что привлекало в мыслях десять минут назад, сейчас кажется избыточным и ненужным. Резкий разворот и вот уже она прижата к окну, а член трется между ягодиц, от вибрации в женской заднице, вырастая до предела.

— Ах! — ладонь с ярко-красным маникюром направляет внутрь, а острый ноготок подцепляет мошонку, доставляя резкий эйфорический кайф. Вбиваясь в Ташу, я не думаю о трупе матери на белом кафеле ванной, о приказном тоне отца, о высокомерной недоступности Марики, о сделанных в прошлом ошибках и туманных перспективах будущего. С этой амазонкой есть только секс и ничего кроме. Голая первобытная страсть, единая для двух тел. Кончая, она вжимается, трется об меня, а я рычу, прикусывая шею, там, где тонкий пушок отмечает линию роста волос, слишком темную для натуральной блондинки.

— Не выходи, — шепчет Таша и, находя мою ладонь с пультом от анальной пробки, сама усиливает вибрацию до максимума. Я ловлю остаточное наслаждение, в то время как она, похоже, собирает оргазм за оргазмом.

Пока любовница кончает, запускаю ладонь в короткие волосы, поднимаю, собирая в хвост, и замечают за ухом похожий на удлиненную родинку узор, идущий от мочки вверх к затылку и теряющийся среди растрепанных прядей.

— У тебя тату? — уточняю разглядывая.

— Да, — с придыханием отвечает та, в ком еще подрагивает мой член. — Молодежный бунт. Постриглась налысо, набила наколку. Ходила в мини-юбке и кожанке с заклепками.

— Хотел бы я на это посмотреть, — усмехаюсь, пытаясь определить рисунок — определенно это роза с шипами, обвивающая что-то похожее на колючую проволоку.

— Только ли посмотреть? — Таша наконец-то отпускает меня, чтобы тут же, повернувшись, прильнуть в поцелуе и протолкнуть умелый длинный язык ко мне в рот. Я отвечаю на автомате, внезапно потеряв интерес к сексу. Понимание с узнаванием приходят вместе и сводят эрекцию к минимуму. На шее Ольги Даль свежая татуировка — веревка, свернутая в знак бесконечности. Под волосами моей Таши ветвь розы заплетается в восьмерку, обвивая точно такую же веревку.

Спрашиваю то, что нормальный не помешанный на сексе мужик узнал бы давным-давно:

— Ты ведь из России?

— Ага, — язык очерчивает губы, игриво замирает на щеке.

— А как оказалась в Швеции?

— Я же рассказывала, ты забыл? Приехала по рабочей визе.

Припоминаю какой-то разговор в наш первый раз полгода назад. Тогда она подменяла официантку в пабе на соседней улице.

— А сейчас чем занимаешься? — пытаюсь поймать взгляд, но Таша ластится, провоцируя не на разговоры:

— Люблю тебя, что же еще, глупыш?

Это «глупыш» срывает башню. Терпеть не могу лжецов! Ярость в крови закипает, а ладонь сама собой сжимается на рукояти плетки. Кажется, пришла пора выбить из этой горячей девки всю правду. Марика бы сказала, что думаю не головой, а головкой, но даже стекшим в яйца мозгом, понимаю — таких совпадений не бывает!

— Отвечай, кто тебя подослал⁈ — первый шлепок отпечатывается красными полосками на голой заднице.

* * *

Для допросов с пристрастием я оказался слишком мягкотел, а подозреваемая чересчур сексуальна. Доведя Ташу до слез, а ее задницу до состояния, в котором не захочется сидеть минимум неделю, я добился лишь многократно повторенной клятвы в случайности нашей встречи и подкрепленном глубоким минетом убеждении в искренности чувств. Доказательством правдивости слов стал брошенный мне в лицо российский загран гражданки Натальи Мороз с двумя визами — однократной туристической и рабочей, выданной семь месяцев назад.

— Я думала, у нас все серьезно! — у женских слез есть магический эффект — они заставляют сомневаться в своей правоте даже самого уверенного мужика. И вот Таша всхлипывает, стоя на коленях у меня между ног, а я разве что не извиняюсь в нелепости подозрений, гладя ее по волосам.

— Я развожусь, — говорю, чтобы сгладить неловкость. Трюк удается. Любовница больше не рыдает, а перебирается ко мне в кресло и принимается строить планы на жизнь, в которых мы можем больше не скрывать своих чувств. А я малодушно киваю, впервые за тридцать три года мысленно соглашаясь с отцом: полгода на подумать не будут лишними, хотя, уверен, мне хватит и месяца.

— Когда ты объявишь о разводе? — Таша льнет, пытается возбудить на новый секс, но неожиданно я не хочу трахаться. Что странно — со времен пубертата это основная потребность организма. Желание разобраться в происходящем, в том числе выяснить роль Натальи Мороз внезапно оказывается сильнее физиологии и повышенного тестостерона.

— На сегодня — все. Я нужен в офисе. Позвоню тебе, когда все утрясется. Пока возьми отпуск, слетай отдохнуть. На Мальдивах зимой отлично, — сгрузив девушку на пол, вытаскиваю чековую книжку и выписываю на ее имя приличную сумму.

— Хочешь от меня избавиться⁈ — нда, до выдержки моей фру Таше далеко — глаза на мокром месте, губы дрожат, того и гляди устроит истерику. Приходится опять делать то, на что я гожусь меньше всего — утешать и успокаивать:

— Здесь опасно. Мои близкие под пристальным надзором и, возможно, в зоне риска. Не хочу, чтобы ты пострадала, любимая… — последнее слово дается тяжело, как проглатывание горькой шершавой пилюли без воды. Не верю. Сам не верю своим словам, вымученному признанию и чувствам в устремленных на меня глазах. Но та, в чьем паспорте имя Натальи Мороз, улыбается счастливо.

Скоро я узнаю, что скрывает эта улыбка.