*(Кальмар — город на юго-востоке Швеции, ближайших к острову Эланд)

Ингвар

Марика сводит меня с ума. Ветер Балтики треплет длинные русые волосы, а она подставляет лицо порывам и улыбается каким-то мыслям. Я бы отдал все наследство узнать, что творится в этой хорошенькой голове. Сдержанная, статная, собранная, так непохожая на других, бывших в моей жизни. Хотя скорее всего, дело просто в длительном воздержании и ее недоступности. Три месяца у меня не было секса. Вместо активной половой жизни — кипучая деятельность и кошки-мышки с врагами. Внезапно оказалось не до баб, а та единственная, что все это время была рядом, держала на расстоянии, позволяя лишь обнимать и целовать в щеку. Но сегодня все изменится — мэрия Кальмара зарегистрировала брак, превратив меня в женатого мужчину, а Марину Кузнецову — во фру Даль. Завтра эта новость облетит все СМИ, и суда слетятся охочие до сенсации журналюги, но сейчас на моих губах еще чувствуется ее поцелуй — наш первый, но далеко не последний, уж я постараюсь! Эта ледяная валькирия сегодня станет моей не только на бумаге, но и в жизни. Уж мы разожжем огонь страсти в этом ладном теле!

Сдерживаться нет ни сил, ни желания. Не будь сейчас промозглый март, мы бы уже кувыркались на какой-нибудь поляне или устроили секс марафон на пляже. Благо еще со времен колледжа знаю с десяток укромных мест в окрестностях. Но нас ждем вилла на Эланде и медовый месяц среди чаек, маяков и ветряных мельниц. Что еще нужно, когда стояк рвет карман?

Облокотившись на перила моста, в обтягивающих задницу светлых брюках, Марика чертовски хороша. Подхожу, обнимая за талию и притягивая к себе. Губы цвета спелой вишни улыбаются приглашающе томно. Все слова тут же вылетают из головы: к чему разговоры, когда язык желаний однозначен? Я хочу эту женщину, чертовски сильно хочу. Поцелуй уже несдержан в противовес официальному, язык рвется вглубь, обследует изнанку губ, требует ответа и встречает робкое, дразнящее согласие. Игра в недоступную недотрогу заводит еще больше — руки уже соскальзывают с пояса, лезут под куртку, норовят исследовать тело в моих объятиях.

— Игорь, люди смотрят… — шепчет Марика, обжигая горячим дыханием.

— Пусть, — рычу в ответ. Какое нам дело до завистников? Не хочу отрываться от ее губ. Не хочу и не могу. Но в одном жена (вот ведь странное новое слово в моей жизни!) права — надо побыстрее добраться туда, где нас не привлекут за неприличное поведение в общественном месте. А то, что у меня на уме, на приличие точно не тянет.

До Эланда гоню на пределе допустимой скорости — задержки в виде полиции нам сейчас ни к чему. Марика избегает на меня смотреть, но ладонь с коленки не убирает и даже позволяет пальцам протиснуться между сжатых бедер.

— Все так стремительно происходит… — говорит, когда гравий подъездной дорожки скрипит под колесами останавливающегося автомобиля.

— А по мне так — слишком долго, — сообщаю, склоняясь для поцелуя, но в очередной раз получаю вместо влаги губ кожу щеки. Ну сколько можно⁈

— У нас же фиктивный брак? — почти шепчет, когда, поднимаясь по ступеням крыльца, я беру ее руку и переплетаю наши пальцы.

— Только от нас зависит, станет ли он настоящим, фру Даль. Я бы этого очень хотел, — мы стоим у входных дверей и в темном стекле отражаются силуэты мужчины и женщины, решающихся на шаг в новую жизнь.

— Мне бы тоже хотелось, — произносит, отводя взгляд, — но…

Какие могут быть «но»⁈ — в дом мы входим уже единым существом, сплетенным в поцелуе и объятиях. Марика не сразу, но поддается, вторя моим ласкам, обхватывает за шею, раскрывается подставляясь. Прижимаю ее тут же к белой стене, между вешалкой и аркой в гостиную. Вишневые губы — мягкие на ощупь и сладкие на вкус, раздвигаются, позволяя языку исследовать их ненасытно и жадно, кожаная куртка слетает с плеч, а пуговицы блузы расстёгиваются или отлетают, вырванные с нитками.

— Игорь! — ладони упираются в грудь, пытаясь сдержать. — Подожди, пожалуйста…

— Я ждал слишком долго, — с легкостью преодолевая несерьезное сопротивление, целую шею, ключицы, распахиваю тонкую ткань и спускаюсь к груди под светлым кружевом лифчика.

Когда губы обхватывают напряженный, выступающий сосок, а зубы, играя, едва прикусывают, Марика стонет, вцепляясь в мою рубашку. Погоди, красотка, это только начало!

Моя рука уже расстегивает узкие брюки и движется дальше, туда, где под шелком белья спрятано заветное. Едва пальцы касаются тонких волос и находят клитор, как жена выгибается дугой навстречу, дрожа и жалобно всхлипывая:

— Ингвар… — мое имя звучит томным приглашением, возбуждающим сверх меры. Целую верхние губы, пресекая ненужную болтовню, пока указательный и средний раздвигают нижние. Влажная и горячая — что вверху, что внизу. Это тело хочет моего не меньше, чем член рвется заполнить вагину. Но, зная себя, могу, увлекшись, забыть о партнерше, потому — дамы вперед.

Принимаюсь ласкать клитор, отмечая, как учащается дыхание, а странная мольба в устремленных на меня глазах сменяется темной яростной страстью. Марика стонет в мой рот, больше не пытаясь заговорить, впивается ногтями в спину, поднимается на цыпочки и стискивает ноги, усиливая ощущения. Больше не грозная валькирия, а кошка, требующая гладить так, как ей того хочется. И моя рука в ее трусах справляется с этой задачей на славу — там хлюпает и горит до того жарко, что мой товарищ в штанах требует быстрее допустить его к большой игре. Долго воздерживаться я уже не смогу, но и Марина, видно, была на взводе. Успеваю от силы раз пять погрузить в нее пальцы, как жена выдыхает шумно, и повисает на мне, впиваясь в плечо болезненным укусом. Да, девочка моя, так хорошо, продолжай — мужу нравится. Тело в объятиях сотрясает дрожь, проходящая волнами от сведенных точно судорогой мышц влагалища до губ, которые я пожираю в поцелуе, стараясь поймать все стоны ее первого, но, клянусь, не последнего оргазма. Кончает моя валькирия, так эффектно, что стояк в штанах едва ли не сам расстегивает молнию.

Плохо помню, как подхватываю на руки свою томную фру, потерявшуюся между реальностью и сексом, как прохожу десяток шагов со льнущей к груди ласковой кошкой, как опускаю на пол рядом с кожаным диваном и, глядя, как она кусает губы, разглядывая меня влажными черными от похоти глазами, раздеваюсь, натягивая презерватив. Взгляд Марики блуждает по моему телу, задерживаясь надолго на стоя́щем торчком члене.

— Раздевайся, — командую, потому как мы в неравных условиях — ее брюки только расстёгнуты, а грудь все еще скрыта под кружевом.

— Сейчас? Здесь? — Марика оглядывается, точно гостиная с широким диваном у камина недостаточно хороша для консумации нашего брака. Возможно, на кровати кому-то и удобнее, но я сторонник не места, а самого процесса. Горизонтально под одеялом успеется — впереди вся жизнь, а эту женщину я хочу здесь и сейчас. Без пояснений подхожу, обхватываю за бедра, прижимая так, что не почувствовать мое возбуждение невозможно, хер твердый, хоть гвозди заколачивай, упирается в прикрытый трусами девичий лобок. Преграда в виде лишней одежды бесит — рывком разворачиваю жену спиной и сдергиваю штаны вместе с бельем, спуская до колен.

Марика вскрикивает, прикрываясь и пытаясь вырваться, но эта внезапная стыдливость лишь заводит еще больше. Обнимаю, практически лишая движения, целую ухо, обводя по контуру языком:

— Ты такая мокрая, такая горячая… — пальцы внизу уже постигают глубину, готовя дорогу толкающемуся между ягодиц члену.

— Игорь, пожалуйста, не надо, не так… — бормочет, пытаясь развернуться, но я держу крепко, проникаю ладонью в лифчик, сжимаю крепкий сосок. Марика скулит, а я оставляю засосы на шее, наклоняюсь так, что вынуждаю ее перегнуться через спинку дивана, ловлю губы в хищный, жадный поцелуй и толкаюсь языком в глубину рта одновременно с членом, входящим в узкое, вибрирующее согласием лоно.

— Сперва так, потом по-всякому, — отвечаю на просьбу и двигаюсь размашисто, не в состоянии больше сдерживать накопленную длительным воздержанием страсть.

Марина потрясающая — один вид упругой задницы способен вылечить импотента. Сперва жена медлит, напряженно вцепившись в диван и кусая губы чуть ли не до крови. Там внутри она тоже зажата, но оттого еще сильнее кайф, и, кажется, кончу я слишком быстро, как неопытный юнец. Но посопротивлявшись для приличия, она начинает подмахивать в ответ, ускоряясь в одном со мной ритме.

— Хорошо? — спрашиваю за секунду до кульминации.

— Да, — шепчет тихо, срываясь на долгий стон.

У нашего брака, определенно, есть все шансы на успех. Выхожу, звонко хлопая ладонью по ягодицам. Марика Даль стала моей женой.

* * *

Марика

У этого брака нет шансов. Ингвар доволен собой — бьет меня по заднице так, что щеки загораются от стыда. Хочется провалиться сквозь землю, глаза щиплют слезы, а внизу все горит и пульсирует, точно к свежей ране прилила кровь. Этот извращенец стер меня до мозолей! Натягиваю брюки, прикрываю рубашкой грудь — застегнуть не выходит, половина пуговиц остались на полу в коридоре. Тело сотрясает дрожь подбирающейся истерики. Надо бежать!

Но тут похотливый эгоистичный кобель внезапно вспоминает о моем существовании:

— Далеко собралась? Это была только разминка, моя сладкая фру, — муж (нравится мне это или нет, но теперь мы женаты по всем правилам) встает, не удосуживаясь даже прикрыться, подмигивает и как ни в чем не бывало почесывает свой пенис… Член, фаллос, хер? Блин, я даже не знаю, как лучше назвать то, что болтается у него между ног. С моим нулевым опытом непонятно — этот размер норма для мужчины или нет? Когда он тыкал этой штукой в меня — орган был явно больше, но и сейчас в длину чуть короче ладони.

— Мне… Мне надо в уборную, — голос не слушается, хрипит и рвется. Еще чуть-чуть и я разревусь на глазах у этого… этого…. Этого насильника. Как иначе назвать того, кто не считается с чужими желаниями, не слушает партнершу и берет то, что хочет, наплевав на приличия⁈

— В нашей спальне есть ванная, — кажется первый попавшийся предлог Ингвара устроил. Отворачивается, чтобы взять с журнального столика графин. Судя по цвету, там не вода, а коньяк или бренди.

— До конца по коридору, потом налево, — поясняет, не глядя на меня.

Выбегаю из гостиной, как лишний свидетель с места преступления и тут же врезаюсь в девушку в сером форменном платье. Горничная⁈ Давно она тут стоит? Сколько видела и слышала? Боже, какой позор! Багровею от стыда, обиды и злости, а она расплывается в дежурной улыбке и выдает что-то на шведском, который мне никак не хочется даваться. Разбираю только:

— Велькомен, фру Марика. *(Доброго пожаловать)

Какой в задницу «велькомен»⁉ Не так я себе представляла первую брачную ночь!

Стою посреди коридора, как дура, придерживая расстегнутые штаны одной рукой, другой стягивая на груди края блузы. Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться, что только что происходило в гостиной. Горничная улыбается еще шире — смешно ей что ли⁈ И внезапно выдает на сносном русском:

— Госпожа Марика, вас проводить в вашу с господином Далем спальню?

«Наша спальня» — звучит, как пыточная. Если такой был первый раз, что будет дальше? Может, я на собственной шкуре узнаю значение эвфемизма «шведская семья»? Вон как смотрит эта в сером платье — словно привыкла к полуголым девкам, бегающим по вилле, и хозяину, размахивающему своим достоинством в гостиной.

— Спасибо, я сама! — пытаюсь сохранить остатки чести, гордо задираю голову и обхожу прислугу, стараясь случайно не коснуться даже рукавом. Она отходит к стене, не переставая улыбаться и пялиться на меня. Ухожу не оборачиваясь, стараясь изобразить походку «от бедра». Мое отступление не должно выглядеть бегством. Еще десяток шагов, и этот позор закончится!

На мое счастье коридор заканчивается винтовой лестницей наверх, перед которой на площадке только одна дверь — за ней спальня, точно сошедшая с обложек журналов по интерьеру. Но мне не до восторгов мебелью и дизайном. Затворив за собой, можно больше не сдерживаться — срываюсь на бег, захлопываю дверь ванной и вцепляюсь ладонями в холодный кафель огромной раковины. Из зеркала в оправе темного дерева на меня смотрит незнакомка — уже не девушка, но женщина. В ее глазах сдержанный карий уступил сумасшедшему зеленому, щеки раскраснелись без румян, а грудь бесстыдно топорщится сосками вперед. Я стала другой? Порочной? Грязной? Вылезаю из одежды быстрее, чем армейский норматив. Здесь есть и душ, и угловая ванна, хотя обычно экономная шведская нация обходится просто лейкой, торчащей из стены, и дырками в наклонном полу для слива воды. Но в роскошной вилле — целая душевая комната за стеклом.

Вода нагревается не сразу. Холодные капли заставляют кожу мурашиться, но даже ледяные струи не унимают жар внизу живота. От члена Ингвара все горит. Осторожно касаюсь себя. Вспоминаю, как получала по рукам от бабки, стоило посреди ночи убрать их под одеяло. У нас была одна комната в коммуналке, где мама занимала отдельную кровать, а мы с бабушкой делили раскладной диван. «Не смей себя трогать!» — шипела мне на ухо ночью старуха и впивалась своими узловатыми пальцами в запястье, как наручниками. «Это грех!» — отвечала она на все вопросы ребенка про мужчин и женщин. Неудивительно, что в моем мире до двадцати двух лет не было секса. Табу, распутство, порок, грех. Разведенную соседку по коммуналке, живущую с новым мужчиной без брака, у нас в семье называли не иначе как «эта потаскуха» или «падшая девка». Мне втирали в мозг истории о сохранении чистоты и невинности, то подкрепленные непорочностью святой девы, то страшилками про венерические болезни и угрозами «принесешь в подоле» — выгоним на улицу. Когда бабки не стало, мама закончила с воспитательными лекциями, лишь регулярно сокрушаясь, как найти хорошего мужа для цветочка, хранящего чистоту и невинность.

И вот — «цветочек» сорван законным мужем и рыдает от отчаянья. Пока слезы текут по щекам, смешиваясь с каплями воды, мои пальцы повторяют путь ладони Ингвара. Того, что произошло в коридоре со мной не было никогда. Сумасшествие, безумие, и что-то за гранью ощущений, размывающее мир, останавливающее дыхание почти до потери сознания. Этот несдержанный нахал знал куда давить, как нажимать и… Если бы не то, что произошло после, мне бы даже понравилось.

Удивительно, но крови нет — ни сейчас на пальцах, ни там в гостиной на обтянутом латексом члене. Но ведь я была девственницей, как же так? Все эти истории про окровавленные простыни — вранье? Или я была испорчена изначально, до того, как хер Ингвара порвал меня на британский флаг?

Мысли о перенесенном вызывают новый приступ слез. Реву, не столько оттого, что было больно — признаться, было вполне терпимо, а когда он соизволил спросить хорошо ли мне, кажется, я не особо и врала, отвечая согласием. Хотя до испытанного в коридоре от ладони мужа было очень далеко. Но финальные ощущения не меняют мерзости произошедшего и факта сотворенного надо мной насилия. Я так не хотела!

Я представляла себе романтику ужина при свечах, прогулки, разговоры, танцы, в конце концов. А после долгие поцелуи, постепенно становящиеся все более страстными и откровенными, и мы — на шелке простыней неторопливо постигающие друг друга. А в реальности грубый мужик рванул с меня штаны, загнул раком и трахнул, не заботясь ни о моих желаниях, ни о чувствах. Я даже не успела признаться, что он — первый. Ингвар просто заткнул мне рот!

И этот насильник и озабоченный эгоист — мой муж! Стерпится-слюбится, да? Вот уж хер там!

Я слишком погружена в свои мысли. Слишком яростно намыливаю мочалкой, скребу тело, стараясь отделаться от липкой грязи, покрывшей меня с головы до ног. Душ шумит, вода прогрелась. От пара запотело стекло кабинки. Потому, я понимаю, что уже не одна, лишь когда створка двери отъезжает в сторону, а мужские руки обнимают со спины:

— Как насчет совместных процедур, Марика Даль?

Ингвар! И судя по стояку, упирающемуся мне в задницу, речь совсем не о мытье!

* * *

Прикрываться нечем. Путь к отступлению отрезан. Ингвар осматривает меня с головы до ног, как породистую лощадь, пока его руки бесстыдно обследуют тело — сжимают талию, поднимаются выше, обхватывают грудь, стискивают соски, устремляются к шее, где замирают, словно муж собрался меня душить. Сглатываю нервно, чувствуя, как пальцы снаружи упираются в гортань.

— Нельзя такую фигуру прятать под одеждой, — бесстыдник усмехается, явно довольный замешательством, а после заводит ладонь мне за спину и стягивает в хвост длинные волосы, оттягивая, вынуждая выгибаться назад, подставляясь его поцелуям.

— Ингвар, не надо, — звучит жалко и жалобно, а не резким приказом, как бы хотелось.

— Почему? — горячий шепот на самое ухо. Губы затягивают мочку, а большой палец очерчивает рот, мнет губы и норовит проникнуть внутрь.

— Ты — моя жена, я — твой муж. Я возбужден и хочу тебя. А у тебя, насколько мне известно, на ближайшую неделю нет других планов.

— Ты хочешь заниматься этим всю неделю? — сказать, что я в ужасе, это сильно преуменьшить.

— С перерывами на еду, алкоголь и сон. Ну, насчет сна, я пока в раздумьях, — гаденыш усмехается, а я открываю рот, чтобы возразить и чуть не давлюсь большим пальцем, толкающимся в небо и вращающимся так, что приходится поджимать язык — иначе столкновение неизбежно.

— Ну же, фру, побалуй муженька. Такие губки созданы не только для поцелуев и бесед.

«На что он намекает?» — пытаюсь вертеть головой, но хватка у Ингвара крепкая — ладонь на затылке лишает свободы, но хоть палец покидает рот. Вероятно, так и не получив желаемого.

— Чего ты хочешь? — хриплю, еще не отойдя от странной и какой-то дикой ласки. Ингвар так близко, что хер то и дело бьется в бедро, а дыхание мужа вытесняется ароматы средства для душа. В графине был коньяк — ясно по выхлопу. Даль возбужден и пьян, и даже моего сексуального опыта хватает, чтобы понять: этот коктейль не для детских игр в ладушки.

Словно прочитав мысли, сатироман* (сатириазис/сатиромания — мужское заболевание, аналогичное женской нимфомании. Таким мужчинам для удовлетворения требуется несколько половых актов подряд, при этом они часто проявляют жестокость к себе и партнерше) ловит мою ладонь и кладет на свой торчащий фаллос со словами:

— Приласкай его, — шепчет интимно, опаляя горячим дыханием щеку.

Что⁈ Да я теперь хлоркой неделю руки отмывать буду! Вырываю ладонь, пытаясь дать пощечину, но встречаю лишь довольную ухмылку.

— Не хочешь так, можно и ротиком. Я только за.

Господи-Боже, да он действительно извращенец! Неужели муж может предлагать такое жене?

— Я тебе не шлюха! — возмущение и злость выплескиваются наружу состоянием аффекта. Умудряюсь каким-то образом вырваться и залепляю-таки оплеуху этой наглой бесстыдной харе. Странно, но Ингвар продолжает лыбиться и не пытается меня удержать.

Поскальзываясь на полу, вылетаю из душевой кабинки, хватаю с вешалки первый попавшийся халат и бегу прочь. Прочь от бесстыдных рук, лапающих там, где и подумать стыдно, от адских бесов, пляшущих в голубых глазах, от крепкого, как камень, члена, обжигающего без огня, и от тянущей, томной боли, поселившейся внизу живота.

Не думая, что делаю, путаясь в полах халата, в который можно завернуть двух таких, как я, перескакиваю через пару ступеней, вмиг оказываясь на верхней площадке винтовой лестницы, и опять сталкиваюсь нос к носу все с той же улыбчивой горничной. Правда, в этот раз девушка таращится на меня с удивленным испугом, не успев спрятать истинные эмоции под профессиональную мимику.

Здесь наверху все проще — без модного дизайна и дорогой отделки. Два кресла под мансардным окном и низенький столик между ними. Три двери, одна из которых открыта, а за ней чистенькая комната, откуда по всей видимости только что вышла служанка. Кажется, я ворвалась на этаж прислуги. Ингвар за мной не бежит, внизу вообще тишина — ни шагов, ни хлопающих дверей, но адреналин в крови все равно зашкаливает, а мозг подкидывает на язык самую дебильную из всех версий:

— У вас есть свободная комната? В моей стране женщины должны спать отдельно от мужа в особые дни, — говорю, чувствуя, как от стыда загораются не только щеки, но и уши.

Горничная непонимающе хлопает глазами и виновато улыбается. Ее русский недостаточно хорош? Мой шведский вообще кошмарен. Приходится переходить на английский, по которому всегда была твердая «пять», но как сказать на нем «критические дни» я понятия не имею. Обхожусь странным словосочетанием «ежемесячные проблемы», прикладывая для убедительной демонстрации ладонь к низу живота.

Улыбка сменяется из недоуменной в понимающую. Из кармана формы девушка извлекает ключ и отпирает одну из дверей — за ней практически точная копия комнаты прислуги, только видно — необжитая.

— Можно? — спрашиваю на всякий случай, не рискуя входить.

— Внизу есть спальни для господ. Могу вас проводить, — мое замешательство горничная принимает за высокомерную брезгливость. Перспектива спуститься и наткнуться на хер мужа срабатывает лучше пинка под зад. Со словами невнятной благодарности сразу на всех трех языках влетаю внутрь и запираюсь. Не успеваю даже осмотреться, как в дверь стучат — Ингвар! Сердце заходится в бешеной пляске, я молчу, лихорадочно строя планы баррикад и побега через окно. Но с той стороны доносится:

— Госпожа Марика, я принесла вам необходимое.

Боязливо выглядываю в холл — в руках горничной коробка тампонов, упаковка прокладок, пузырек обезболивающего и, что уж совсем поразительно, спортивный костюм и комплект трикотажного белья без изысков: трусы и топ. Из своих запасов, что ли? Но вещи новые, с ценником.

— Господин Ингвар распорядился два дня назад подготовить гардеробную к вашему приезду.

Я киваю, избегая вопросов и следующей за ними беседы. Прячусь, запираясь на ключ. Я замужем за наследником многомиллионного состояния. Мой брак — спасение от депортации и вероятной смерти. Мой муж — щедр и практичен, даже трусы на «те самые дни» купил. А то, что случилось внизу — плата за жизнь и богатство. Я сама согласилась на сделку, вот только подписывая свидетельство о браке, не знала, что заключаю контракт с самим дьяволом.

* * *

Стокгольм. 99-й

Марика

Верка слушает не перебивая. Изредка покусывает край кофейного стаканчика, но чаще задумчиво молчит. Лишь когда я сообщаю, что мое добровольное заточение в комнате прислуги продолжалось месяц, подруга спрашивает:

— Ингвар знает, что был у тебя первым?

— Нет! Конечно, нет. Ты первая, кому я это рассказала, — отвечая, чувствую, как опять краснею, хотя давно научилась контролировать эмоции и стала значительно спокойнее относиться к интимным аспектам жизни.

— Почему ты ему не призналась? — в тоне Варшавской проскальзывают нотки, больше характерные для ее мужа — бывшего следока.

— Он не дал мне и слова вставить! Вообще слушать не хотел! Да и чтобы это изменило с таким, как он? — от возмущения я даже проливаю напиток на снег.

— Полагаю, все. Ингвар, безусловно, эгоист и кобель, но он не насильник.

— Тебя там не было! — то, как подруга выгораживает моего муженька, раздражает.

— Да. Не было. Но я знаю, что такое насилие, — фиалковые глаза темны и страшны. В них бездна — боли, ненависти, отвращение. Кромешный ад, в который я не могу смотреть. Не выдерживая, отвожу взгляд, уже мягче спрашивая:

— Откуда?

Вера смотрит вдаль, а на деле вглубь себя, в прошлое, куда я погрузила ее своим откровением. Успеваю допить кофе, прежде чем слышу:

— Под прикрытием модельного агентства братья Радкевич торговали живым товаром. Знала об этом?

Киваю. Ингвар упоминал. В подробности я не вникала, предпочтя им надежную ракушку спокойной жизни в благополучной стране.

— Так вот, для лучшей… хм, сговорчивости девушек у них были особые люди, а у этих… людей — особые методы.

Паузы в Вериной речи говорят громче слов.

— Ты? — мне страшно услышать подробности, но и не спросить не могу.

— Сейчас не обо мне. А о том, что твой муж и близко не насильник. Ты ждала нежности, а получила напор, хотела любви, а хлебнула страсть. Это проблема ожиданий и реальности. Или и дальше у вас все было так же?

Теперь уже я молчу. Признавать правоту Варшавской не хочется, хотя где-то глубоко в подсознании давно сделаны те же выводы. Но если гордость и упрямство — основа характера, признавать свои ошибки тяжелее вдвойне.

— Марин, у вас же был еще секс? — Вера не отстает, неведомо как уловив главное.

— Да, был, — отвечаю нехотя. Говорить на эту тему для меня все еще дико, но сама завела разговор, так что — сама виновата.

— И как?

Опять молчание. Подруга не выдерживает, касается моего плеча, вынуждает смотреть на нее:

— Марика, сколько раз ты спала с Ингваром?

— Пять. Но один из них я не помню, — от стыда хочется провалиться сквозь землю или обернуться ледяной статуей.

— Пять раз за почти пять лет брака⁈ Да тут и святоша пойдет налево, не то, что альфа-самец на тестостероне!

Не успеваю возразить или возмутиться, как Вера меняется в лице, озирается по сторонам, делает несколько суетливых шагов и выдыхает:

— Надя! Где Надя? Ты ее видишь⁈

* * *