Марика

Иррациональный всеобъемлющий страх подкашивает ноги, едва переступаю порог номера. На полу у кушетки я та же испуганная недотепа, что и пять лет назад. Только вместо грязной подворотни пятизвездочная чистота, а аспирантку сменила уважаемая доктор наук, точнее, кандидатка, если мерить русской системой*(европейские звания отличаются — российский кандидат наук=доктор философии по Болонской системе). Но боль в ладонях та же, хотя на сей раз фантомная, а истерика внутри нарастает похлеще той — первой.

Они говорили: никто не будет искать за границей. Радкевич и сам ходил под следствием, менты спишут на разборки ОПГ* (Организованной преступной группировки), никто не вспомнит про какую-то девку. Они убеждали — невестка Виктора Даля — такой статус защитит лучше бронежилета и толпы телохранителей, к тому же гражданство Евросоюза не каждому приносят на блюдечке с голубой каемочкой. И я поверила. Почти. Но прятки оказались детскими — точно я, мелкая дуреха, хихикаю под кроватью, пока бабушка заглядывает за шторы и в шкаф, причитая: «Где же моя Муся, куда пропала?», и невдомек мне, наивной, что это лишь игра, дозволение взрослого и сильного наивному и слабому почувствовать свое превосходство.

Прятки кончились. Тук-тук-тук — в ванной труп — лучше «палочки за себя». Нас нашли и теперь — кто быстрее. Догонялки на выживание. Приз — два контрольных — в голову и грудь. Как тогда в переулке — Ингвар, добивающий Михаила. Хладнокровный убийца или мститель? Ингвар Даль трахает и убивает с одним выражением лица — с этой вечной ухмылкой.

Стоит вспомнить мужа, как дверь открывается, впуская высокую, широкоплечую фигуру. Мои метр восемьдесят выглядят весьма скромно на фоне его ста девяноста. Удивительно, но в этот раз обходится без язвительных шуток и похабных комментариев. Молча и даже не улыбаясь подходит к бару и берет две стопки, а после плюхается на пол рядом со мной, наливает до краев отвратительной картофельной самогонки* (снапс — традиционный шведский крепкий напиток) и протягивает мне.

— Skål*(скёль — традиционный шведский тост, вроде русского «будем»)! — Ингвар опрокидывает в себя алкоголь залпом, не кривясь и не дожидаясь, когда я пригублю свою. Где он отрыл этот напиток пахарей и лесорубов? Но к случаю едкая дрянь походит куда лучше мартини и десятилетнего коньяка.

— Что там? — многозначительно кошусь на потолок, указывая на пентхаус старшего Даля.

— Варшавский, — не вдаваясь в детали, муж наливает еще, не обращая внимания, что снапс переливается и течет по моим пальцам, — сказал — пока не отсвечивать. Вся официальные интервью — завтра. Полиция отрабатывает версию «убийство по неосторожности».

— Это как? Задушила сама себя, накачавшись до передоза? — забывшись, делаю большой глоток и давлюсь, когда горло вспыхивает сводящим дыхание огнем.

— Тише-тише… Так пить и не научилась, — Ингвар хлопает меня по спине, а после оставляет ладонь, лишь перемещая на плечо. Почти обнимает. Мне бы сбросить эту лапищу — наглеца, бабника, сумасброда, но… Но я закрываю глаза на короткий миг, позволяя слабости взять вверх — в чужой стране, посреди роскоши и высокомерного равнодушия, у меня никого нет. Только он — мужчина, брак с которым не перерос в семью, обнимающий меня не от любви или заботы, а просто потому, что привык так вести себя с женщинами. Весело — обними, поцелуй, трахни. Плохо — напои, обними, утешь. И также — трахни.

— Перед смертью у Ольги был секс. Судя по уликам — тот, что заснят на фото и вывешен у отца в спальне, — сообщает как бы между делом, пока пальцы на плече подбираются к моей ключице, то ли гладя, то ли обследуя через тонкий трикотаж платья.

— Садо-мазо? — вспоминаю шипы, ошейник, кляп. Тело передергивает от отвращения, и плечи сами собой скидывают мужскую ладонь. — Как такое кому-то может нравится⁈

— Может и не такое. Ты удивишься, узнав, что происходит в некоторых спальнях, где любят секс, — привычная усмешка в обращенных на меня голубых глазах.

— Как ты?

— Как я. Но то, что на фото и для меня слишком. Наручники, связывание, порка, да… — муж облизывается, как кот на сметану.

— Извращенец! — отодвигаюсь, чтобы не касаться этого горячего, постоянно исполненного желанием тела.

— Ханжа! — Ингвар смеется, отпивая уже из горла. — Ты предсказуема, Марика. Стоит заговорить о сексе, и ты уходишь в глухую злобную оборону.

— Приличные люди о сексе не говорят! — отворачиваюсь, чтобы не выдать непроизвольно краснеющих щек.

— Я не приличный людь — я твой муж.

— Пока еще.

— Да, пока еще. Докопаемся до правды, накажем виновных и разведемся. Больше не будет причин продолжать эту комедию.

Не знаю почему, но внутри неприятно скребет, закипая раздражением. То пренебрежение, с которым Ингвар говорит о нас, бесит, хотя я и сама невысокого мнения о, так называемом, браке. Может, дело просто в том, что я привыкла к преимуществам обеспеченной жизни, к статусу невестки великого Виктора Даля, к этому нелепому обращению «фру»? Развод с Ингваром не лишит меня гражданства и места в университете. В научной среде я останусь доктором экономики, автором статей и монографий, ведущей собственный, хоть и весьма малочисленный курс. Опыт, полученный за пять лет в Швеции, останется со мной, так же как воспоминания прошлого и память о брачной авантюре с одним из самых завидных женихов Скандинавского полуострова. А будущее? Пожалуй, оно стоит развода с десятком мужчин, если в него можно будет смотреть без страха. Если, конечно, я вообще доживу до этого развода. Пока шансы закончить как Ольга значительно выше.

— Так что за «убийство по неосторожности»? — спрашиваю, лишь бы уйти со скользкой темы наших отношений.

— Согласно версии — любовники увлеклись игрой, и партнер ее задушил.

— Несчастный случай? — предположить половой акт, способный довести до смерти, я не берусь, и без того лицо горит от жара, а платье кажется слишком теплым, хотя шведы зимой отапливают помещения, мягко говоря, чуть лучше, чем советские котельные времен моей дефицитной юности. Спать здесь приходится под двумя одеялами и в теплых пижамах. Исключение — дом на Эланде, там можно раскочегарить печи и камины так, что хоть в трусах ходи.

— В случайность Герман не верит. Не после рыдающей в новостях Радкевич.

— Но — почему сейчас? Почему они ждали пять лет? И при чем тут твоя мать?

— Скоро узнаем. А сейчас я, пожалуй, пойду. Если у тебя, конечно, нет других предложений, — наглец недвусмысленно подмигивает, многозначительно косясь на мои голые, вытянутые на ковре ноги.

— Да пошел ты… — огрызаюсь привычно, чувствуя скорее усталость, чем раздражение.

— Ухожу-ухожу, моя ласковая фру. Тем более что надо проверить одну мысль, — Ингвар с легкостью поднимается, на ходу еще отхлебывая картофельной мерзости. А я продолжаю сидеть на полу, чувствуя, как подкатывает к горлу горечь одиночества. Смотрю на спину своего пока еще законного супруга и, быстрее, чем соображаю, что делаю, задаю вопрос:

— Кто она, Ингвар?

Он оборачивается в дверях — красавец-швед, знающий о собственной неотразимости. Удивленно выгибает бровь и непринужденно кивает в сторону коридора — мол, ты о той, кого я несколько часов назад трахал и порол у тебя на глазах? Отрицательно качаю головой:

— Нет. Та, из-за которой ты решил развестись?

Ингвар внезапно тушуется, улыбается уже не саркастично, а по-мальчишески открыто и (быть того не может!) смущенно взлохмачивает русые вихры:

— Она меня понимает…

Больше ничего. Дверь за мужем закрывается, а я остаюсь одна в равнодушном враждебном мире, где никто не понимает и не любит Марику Даль.

* * *

Ингвар

У каждого из нас свои демоны. Мои мертвые лежат в ванной в полулюксе. Голое женское тело, тридцать три года назад подарившее мне жизнь.

Варшавский настоятельно рекомендовал не лезть в расследование — знающие люди разберутся. Но Герман прекрасно знает — лучший способ заставить меня включиться в игру — запретить в ней участвовать. Тяга поступать назло — отличная почва для копаний психолога. Впрочем, я и без мозгоправов знаю свою подноготную:

Первое. Мать, бросившая в раннем детстве, решив, что не создана для семейной жизни.

Второе. Вечно занятый, признающий только свое мнение единственно верным отец.

Третье. Капитал вместо любви, традиции вместо души, желания вместо чувств.

И на закуску — затянувшийся подростковый бунт, ставший образом жизни. В итоге — ширма для глаз. Наследник заводов-пароходов, фото в обнимку с отцом, совместный бизнес в России, красавица и умница жена — сказка для дураков, верящих СМИ.

Реалии таковы, что наследство Виктор Даля — отличный способ шантажа и держащий в узде поводок, а брак на деле не сильно отличается от фиктивного. Что же касается матери…

Родные такое видеть не должны. Но я родня только на бумаге, а удостоверение Варшавского заставляет заткнуться дежурящего у номера полицая. Герман не пытается отговорить, только сверлит профессиональным, разбирающим на атомы взглядом: «Точно ли ты хорошо подумал?» Хер там! Думать будем после, сейчас время действовать.

Тело Ольги Даль уже вытащили из воды, но не успели упаковать в черный пластик. Даже накрыть не потрудились. Может, не сочли нужным, фиксируя другие детали, а может (и зная нездоровое любопытство местных, прикрытое чопорной отстраненностью) еще не насмотрелись на ту, кто была единственной женой, любовью и позором моего в остальном неуязвимого и непорочного отца.

Мать в таком виде — зрелище не для глаз сына. Но мертвая, избитая женщина на черном полиэтилене посреди белоснежного кафеля — не моя мать. Я осиротел в тот день, когда, очухавшись после вечеринки, полной алкоголя, наркотиков и свободной любви, Ольга Даль предпочла билет до Москвы и миллионные отступные своему единственному ребенку. В глубине души я все еще злюсь. Вероятно, оттого предпочитаю жесткий, граничащий с болью и грубостью секс. Детская обида на мать вымещается в хлестких ударах, достающихся партнершам, в необходимости подавлять и главенствовать там, где вырывается наружу первобытный, презирающий нормы и правила зверь. Уверен, сексопатологи так бы и охарактеризовали мои пристрастия, но — по херу на их кабинетное экспертное мнение. То, что хорошо для двоих, не нуждается в классификации.

Здесь я не за разбором своей сексуальной жизни, а в надежде обнаружить, увидеть что-то, что пропустили криминалисты и ребята Германа. Хотя не сомневаюсь, если последние ведут счет даже тихоходкам* (микроскопическое членистоногое, невидимое невооруженным глазом) в ворсе ковра. Но пристальное разглядывание мертвого пятидесяти двухлетнего тела оказывается слишком даже для меня. Чувствую подкатывающую к горлу тошноту и неожиданный сумрак в глазах. Успеваю схватиться за дверной косяк, прежде чем над ухом раздается ледяное:

— Игорь, съеби в туман. Не мешай профессионалам, — Варшавский со мной, как всегда, не церемонится. Прямолинеен и резок, зато стабилен и надежен, как шведский автопром.

— Что нашли? — я и сам рад свалить из ванной. Но, прежде чем успеваю выйти, Герман резко садится на корточки и приподнимает голову трупа — на шее, сразу под линией роста волос — татуировка. Почти такая же, как на ебыре с фото — только у мужика веревка обвивала плечо, а на коже Ольги бечева свернута в знак бесконечности.

— Свежая, — констатирую по вспухшему покрасневшему контуру.

Бывший российский следак, а теперь сотрудник хер знает каких секретных мировых служб Варшавский кивает:

— Неделя, максимум две, судя по степени заживления.

— Видел такие раньше?

— Такую нет. Веревки бьют по разным причинам — может быть символом рабства или связи материального и духовного, даже брачные или родственные узы может означать. Но общность с неизвестным партнером наводит на некоторые мысли.

Которыми Герман, разумеется, пока не делится — не любит делать скоропалительные выводы. А вот меня уже подмывает потребность действий.

— Установили — Ольга давно в Стокгольме? С кем она контактировала? Чем занималась? Зачем ей потребовались деньги?

Ответы Варшавского точны и коротки, а вот глаза жгут, точно лазеры. Не иначе решил выжечь из меня все сокрытое и тайное. Да вот только — нет его. Единственное, что я скрывал — и то больше не секрет. По крайней мере, от Марины. Рассказывать лучшему другу о новой бабе не тянет. Не время и не место. Да и Герка не оценит — для него честь, верность и любовь не имеют полутонов и альтернатив. Чтобы перестал отчитывать меня за измены жене, пришлось соврать, что у нас свободный брак. Да уж, совершенная свобода — от секса, так точно. Ничего, осталось разобраться с этой ситуацией, выждать максимум полгода отцовского ультиматума и adjö*(швед. «прощай»). Прощай, ледяная фру Даль — здравствуй, горячая Таша. Из мыслей о бабах выдергивает размеренный голос бывшего следователя:

— Ольга прибыла утром на пароме из Мариенхамна* (столица Аландских островов, Финляндия). Как оказалась на острове, пока проверяем. Здесь по прибытии посетила NK*(торговый центр в Стокгольме), где приобрела полароид — тот, на которые сделаны снимки из спальни твоего отца. Около часа провела в кофейне на набережной, затем прошлась по бутикам, а в районе полудня заселилась в номер, который, по словам портье, больше не покидала.

— Не покидала отель? Или номер? — уточняю, пытаясь понять, кто и когда учинил бардак в апартаментах Виктора.

— Видео с камер просматривают. Затрудняется задача тем, что из-за юбилея твоего отца здесь сегодня проходной двор — доставщики цветов, кейтеринг ресторана, визажисты, портные, репортеры, проститутки под прикрытием модельного эскорта, наконец.

И без многозначительной паузы Варшавского ясно — про брюнетку с восточным именем ему известно.

— Это к делу не относится, — отмахиваюсь, уточняя, — Ольга точно не поднималась в пентхаус?

— Что относится, а что нет — решать мне, — губы поджаты, а желваки бугрятся. Ясно — Герман отнес происходящее к личной ошибке. Еще бы — столько лет охотиться за Радкевичем и не разглядеть врага под носом.

— В номере Ольги было три визитера — один раз — официант из ресторана при отеле привозил еду. Второй — курьер принес цветы и перевязанную бантом подарочную коробку. Ближе к вечеру в номер заходила женщина. На стойке ресепшен она не отметилась, потому о данном посетителе нам пока ничего не известно.

— А ебырь с веревкой?

— Предположительно это курьер. Или в записях сбой, и был четвертый посетитель.

— Кто убийца? — невольно бросаю последний взгляд на мать, понимая, что именно такой буду ее вспоминать — мертвая, голая шалава-наркоманка на полу сортира.

— Точно не официант. Он был в номере несколько минут в середине дня. А вот посещения остальных больше подходят под время смерти.

— Женщина, кто она?

— Пока не установили личность. Была в темных очках и пальто с капюшоном. Цель визита также непонятна. Изучаем видео, но, похоже, из отеля она не выходила. Или сменила одежду.

Пока я размышляю над услышанным, Герман протягивает мне какие-то карточки:

— Вещи Ольги оформлены как улики, но от этих фото следствию, толку ноль.

В мои ладони ложатся два черно-белых снимка. На одном — кудрявый карапуз мчит навстречу ветру, оседлав лошадь на карусели. Копия этой фотографии «украшает» алтарь памяти в отцовской опочивальне. Второй похож на те, что в России делают на паспорт — на нем моя мать, только совсем юная, лет семнадцать, не больше. Светлые волосы, глаза в пол лица, брови вразлет — настоящая русская красавица. Неудивительно, что отец не устоял. Но что-то в фотографии неправильно: тонкая белая бумага, четкий оттиск. Перевернув, вижу надпись карандашом: «Настя, июль 99го».

— Какая еще Настя⁈ — удивляюсь вслух, понимая, что снимок свежий, оттого нестыковка с бумагой и качеством печати.

— У вас завидно близкие семейные отношения, — язвительно замечает Герман. — Анастасия Викторовна Даль, одна тысяча девятьсот восемьдесят третьего года рождения — твоя сестра.

Сестра⁈ Что, блядь, за санта-барбара⁈

* * *

Марика

Теперь мы все под колпаком, а я опять с охраной. Алекс только рад исполнить приказ хозяина и следовать за мной по пятам. Еще бы — еду не куда-нибудь, а на встречу с его обожаемой Верой. Давно бы нашел себе другой объект для любви, но нет, кажется, парню нравится страдать по недоступной мечте. А Верка на тысячу процентов — Германа. Муж и дочь — весь ее мир. Никогда бы так не смогла — без университета, проектов и студентов от Марики Даль останется только оболочка. Но — каждому свое, и Варшавская сейчас — единственная, с кем я могу поговорить откровенно и по душам.

Из отеля выхожу, нарядившись в духе шпионских фильмов — в солнцезащитных очках и накинув на голову объемный палантин. В Стокгольме морось и хмарь, точно родной Питер передает привет. Папарацци все еще дежурят у главного входа, потому благодарно кладу несколько сотен крон в нагрудный карман молоденького портье-финна, проводившего через прачечную.

Черная Вольво с затемненными стеклами уже ждет у входа. Все-таки что-то в семействе Далей есть от российских предков — в стране, где больше половины населения ездит на сильно потасканных авто и покупает машины с пробегом, только что сошедшая с конвейера модель уже сама по себе — провокация, привлекающая внимание. А тонировка и того круче — здесь занавески-то на окна половина не вешает.

Стараясь вести себя как не в чем ни бывало, иду до машины быстро, но без суеты. По сторонам тоже особо не смотрю — не хватало еще попасть на видео этакой нервной истеричкой, замышляющей что-то противозаконное. И все же — сильно не по себе. Кажется, что за каждым углом притаился жадный до чужих страданий и позора репортер. Боковым зрением замечаю движение — просто прохожая, одетая примерно так же, как и я — темное пальто с капюшоном — спешит по своим делам по узкой улочке старинного города. Но чувства на взводе, и в каждой тени видится враг.

Выдохнуть и немного расслабиться выходит только в салоне, где играет тихий джаз, а в подлокотнике стоит кофе. Верный пес моего мужа неплохо изучил и мои привычки.

— Спасибо, Алекс.

— Не за что, Марина Владимировна. Игорь Викторович сказал выполнять все ваши распоряжения.

— Может, и кanelbullar*(традиционная шведская выпечка — булочки с корицей и кардамоном) напек, чтобы жену задобрить? — язвлю, мысленно ругая саму себя — Леха не виноват в наших с Ингваром разборках. Парень искренен, честен и тверд в своих привязанностях и работе. Но попытка уколоть обламывается о широкую улыбку:

— Как угадали? В салоне булками пахнет, да? — с переднего сидения протягивается бумажный пакет с эмблемой любимой кондитерской, а там — даже не открывая знаю — сдоба для меня, миндальный пирог для Веры и хрустящее ореховое печенье для неугомонной Надюши.

— Когда успел? — в очередной раз поражаюсь внимательности этого парня, только в прошлом году ставшего совершеннолетним по местным законам.* (21 год в Швеции).

— Так это, чего тут успевать. Пекарня ж через две гаты* (gata — улица по-шведски), — от смущения на щеках проступают забавные ямочки, которые могли бы разбить не одно девичье сердце, будь Алексей более любвеобильным. А я вгрызаюсь зубами в еще теплую булку и отпиваю большой глоток первого, но явно не последнего на сегодня кофе. Семечко кардамона слегка холодит язык, легкая кислинка напитка обволакивает небо, а от улыбки водителя в зеркале заднего вида становится чуть легче жить. Может быть, все обойдется? Может быть. Только я давно не верю в чудеса.

* * *

Пять лет назад, когда я первый раз оказалась в Стокгольме, тоже была зима, только более снежная, чем эта. Ингвар взял термос крепленного коньяком глега*(горячее вино с пряностями типа глинтвейна) и вызвался гидом по городу. Он искрометно шутил, травил байки и откровенно меня спаивал, при этом сохраняя почти пионерское расстояние. И, когда спустя три часа прогулки, сидя на скамейке с видом на город, мы взялись за руки, я поняла, что влюбляюсь — в эту раскинувшуюся на извилистых берегах озера столицу тогда еще чужой страны и мужчину с голубыми глазами, в которых пляшут бесшабашные черти. Разливая остатки горячего вина, Ингвар сказал, что самый простой способ получить вид на жительство, а затем и гражданство — выйти замуж. А я, пьяная от горячего вина и одурманенная опытным соблазнителем, ответила «Да». Впрочем, а был ли у меня другой выбор?

Та скамейка с видом на Стокгольм до сих пор любимое место в Скансене* (парк-зоопарк-музей под открытым небом на острове музеев в центре Стокгольма), но сегодня не до ностальгии и созерцания красот.

— Лика! — несется ко мне маленький вихрь, не выговаривающий букву «р», но способный сбить с ног своей непосредственной любовью.

— Надин, — улыбаюсь впервые за несколько дней, подхватывая на руки малышку в красном комбинезоне, уже потерявшую интерес ко мне, зато сунувшую любопытный нос в кулек с печеньем.

— Привет, Марин, — Вера подходит следом за дочерью. Светлые волосы, фиалковые глаза, шубка из серебристого меха. Из нас двоих — она красавица, я дурнушка. Объективно и без самокритики — Вера Варшавская — самая красивая женщина из всех, кого мне доводилось встречать. Но, кажется, ей абсолютно плевать, что даже сдержанные шведы от мала до велика как один оборачиваются вслед. Герман определенно нелегально вывез из России настоящее сокровище в виде жены.

Их дочь — компиляция красоты матери и силы отцовского духа. Упрямства и энергии этой малышке хватит на десятерых. Пока мы неторопливо поднимаемся по ступеням, обмениваясь общими фразами для раскачки диалога, Надя успевает дюжину раз метнуться на самый верх и обратно, каждый раз получая в награду за марафон по печеньке. Пакет быстро пустеет, а девчушка недовольно морщит нос и требует купить голодному ребенку орешек для белочек и морковки для оленя. Планирует ли бедная голодающая девочка поделиться с животиной едой, мы не уточняем, переглядываясь с улыбкой и без раздумий потакая капризу. На центральной площади Скансена — рождественский базар, но полдень буднего дня немноголюден. Спрятав за щеку орешек и зажав в ладошке морковную палочку, неугомонное дитя носится по кругу за опрометчиво не улетевшим на юг гусем, а мы, наконец-то, переходим к главному:

— Видела Алинино интервью? — Вера не сводит с дочери глаз.

— Вся страна видела, — кривлюсь, вспоминая фальшивые слезы рыжей.

— Мы работали вместе. Тогда она мне казалась неплохой, можно сказать, почти дружили.

— С женой Радкевича?

— Тогда она не была его женой. Просто помощница юриста, но с ее помощью Граф пытался прибрать к рукам всю контору.

— Граф? — удивленно выгибаю бровь. Этого титула я раньше не слышала.*(подробнее историю Графа можно прочесть в первой части цикла «Без права на счастье»)

— Да, его так называли… — Вера замолкает, будто подбирая слова, а затем выплевывает в неожиданной ненавистью, — подельники. Бандиты. Сутенеры. Убийцы.

Мы редко говорим о прошлом — это своего рода табу. Что было в России, должно оставаться в России, но такой подругу я не видела ни разу: в глазах злоба, губы поджаты, шумное дыхание слышно в паре шагов.

— Герман разберется, — говорит успокаиваясь. Мне бы такую веру в мужа. Про Ингвара с уверенностью можно сказать только, что он не пропустит ни одних стройных ног.

— Как у вас дела, не считая всего этого? — Вера переводит разговор. Мрачное прошлое на дне фиалковых глаз развеивается, так и оставаясь тайной. Что скрывает эта хрупкая девушка, как и я, привезенная мужчиной в чужую страну, отвергнувшая все, что было раньше ради семьи? Только сейчас осознаю, что никогда не пыталась вывести Верку на откровенность, словно говорить о себе мне нравится больше, чем слушать собеседника. Обычно немногословная Варшавская для таких монологов подходит идеально. Вот и сейчас она ждет мой ответ, наблюдая за дочерью, а я вместо того, чтобы рассказать известное про убийство Ольги и попытаться вместе с подругой разобраться в происходящем, внезапно выдаю:

— Мы решили развестись.

— Что⁈ — удивляется Вера искренне. Еще бы, пускать пыль в глаза Ингвар умеет, а про его похождения мне рассказывать стыдно. Светские же сплетни, которыми полнятся таблоиды, не доходят до финской дыры, в которой обосновались Варшавские.

— Почему? У вас же все было хорошо. Вы — такая красивая пара, так идете друг другу… — недоумевает подруга. — Что случилось?

— Ничего никогда не было хорошо, — чеканю слова, наполняясь решимостью. Я слишком долго держала в себе эту боль, умалчивала от всех, в одиночестве переживая унижение и позор. Брак, а с ним и весь мир уже летят к чертям, так почему бы не подтолкнуть эту лавину? Хуже не будет.

— Он меня изнасиловал, — впервые говорю вслух то, что выгрызало черную дыру в душе долгие пять лет.

Вера просыпает на землю орехи для белок. Разворачивается ко мне так резко, что светлые волосы, взметаясь, щекочут лицо.

— Рассказывай! — фиалковые глаза темнеют, наливаясь лиловой грозой.

И я говорю.

Это случилось в марте 95го на острове Эланд.