Марина

Полгода как не стало мамы. Мне совсем не хочется быть в этом прокуренном помещении, улыбаться, будто я рада происходящему, и делать вид, что все хорошо. Но ФИНЭК* (Санкт-Петербургский университет экономики и финансов) не отстает от повсеместной моды на конкурсы красоты и празднует Татьянин день* (25-е января день студентов), выбирая «Мисс Университет».

От участия в конкурсе я отвертелась, хотя декан уверял, что первый год аспирантуры считается таким же обучением. А вот от административной работы сотрудницу кафедры никто не освобождал. Каким образом я, предпочитающая живым людям труды давно умерших, и не способная отличить «фирмУ» от подделки, оказалась ответственной за работу со спонсорами, одному Богу известно. Но, похоже, здесь не обошлось без участия нашего главного благодетеля — крутого бизнесмена Владимира Радкевича, а точнее, его младшего брата Михаила. Главный приз конкурса предоставлен их турфирмой — поездка в Турцию и работа в международном модельном агентстве. Зачем последнее обучающимся на бухгалтеров и экономистов — мне не понять, но девочки за кулисами перешептываются восторженно от такой перспективы. А я как загнанный в ловушку зверь, то и дело озираюсь, не маячит ли на горизонте короткостриженый амбал в малиновом пиджаке. Он внушает мне иррациональный неконтролируемый страх, который приходится загонять оттого глубже, что никто не поймет и не разделит моих эмоций.

Когда неделю назад мы вместе с завкафедрой вышли с работы в липкую питерскую метель, а у ступеней универа поджидал шестисотый мерс младшего Радкевича, взрослая и, казалось бы, разумная женщина шепнула мне на ухо, подталкивая в спину: «Везет тебе, Маринка. Такого мужика отхватила. Не профукай свой шанс».

«Шанс» уже опустил окно и манил меня внутрь унизанной золотыми гайками ладонью. Гордо идти до метро показалось глупо и неуместно, к тому же погода не располагала даже к коротким перебежкам, а дующий вдоль канала ветер мигом забрался под пальто и выстудил ноги.

Лапать за коленки Михаил начал через двадцать минут, когда мы встряли в пробку на Ушаковском мосту. До дома оставалось десять минут быстрого бега, но выскочить из плотно зажатой между другими машины не представлялось возможным. Я попыталась отодвинуться, что крайне сложно в салоне авто. Натянула пониже подол платья и положила на колени сумку, размерами и весом больше похожую на школьный портфель.

— Такая скромница, — усмехнулся Михаил и без усилий запустил лапищу между моих ног, — это заводит.

— Перестаньте! — я оттолкнула ладонь наглеца, сильнее сжимая колени.

— Почему? — бритоголовая рожа усмехнулась, облизывая губы и нависая надо мной.

— Я этого не хочу! — прозвучало громко и истерично. Дернула ручку двери — заперто, ну конечно!

— Мариш, ты не понимаешь, отчего отказываешься, — рука легла на мое колено, а рот накрыл мой. Я принялась мычать, отбиваясь кулаками, стискивая губы, чтобы не позволить чужому языку лезть внутрь и творить непотребство. Но мужика мое сопротивление только сильнее распаляло. Он уже вжимал в сидение, навалившись всей тушей и шарил под платьем там, где никогда не бывал ни один мужчина. Мне было двадцать два года, а целовалась всего пять раз и лишь однажды видела голого парня. Дико, старомодно, но — я дала обещание! Когда мама, уже сама не своя от боли, умирала от рака, лежа в нашей заставленной мебелью комнате в коммуналке, она взяла с меня слово — дождаться того единственного, кто сорвет цветок невинности, взяв замуж. Больше всего она переживала за мою неустроенную личную жизнь и боялась, что я пойду по ее стопам — стану матерью-одиночкой, залетев от обаятельного бабника-алкаша. Сдержать обещание было легко — в библиотеках и аудиториях, где я проводила больше всего времени, мало кто обращал внимание на серую мышь. Что во мне спровоцировало кобеля в Михаиле, оставалось только догадываться.

— Хочешь поиграть в хорошую девочку и плохого парня? — выдохнул он мне в лицо, когда сзади нетерпеливо засигналили, а машины впереди наконец-то тронулись.

— Нет. Я хочу домой. Высадите меня у метро! — нервно и быстро я попыталась вернуть платью и пальто приличный вид.

Удивительно, но Радкевич-младший послушался и остановил на Черной речке.

— До завтра, Маришка! — раздалось вслед, когда я пулей вылетела из мерса и не оглядываясь рванула в метель.

На следующее утро в кабинете на столе меня ждал огромный букет алых роз с открыткой, где размашистым почерком значилось: «Спасибо за вчерашнее, сладкая девочка!» То, что текст записки известен всей кафедре сомневаться не приходилось — за спиной шептались, а заведующая многозначительно подмигивала, показывая большой палец. Два вечера Михаил караулил меня у парадного хода, но я сбегала через двор и соседние корпуса. На третий день он ввалился с корзиной конфет и фруктов, якобы обсудить детали конкурса, и все мои коллеги, хихикая и переглядываясь, быстро слились из кабинета, оставляя нас наедине. От изнасилования тут же на столе спас декан, заглянувший за документами и заставший нас обживающимися у стены. Точнее, так это выглядело со стороны. На самом деле я терпела очередное поражение, отбиваясь, пока Михаил зажимал меня, облапывая со всех сторон, между картотекой и шкафом.

Теперь о нашем «романе» и моем непотребном поведении сплетничал весь университет, а я краснела от стыда, как вареный рак и боялась признаться, что Радкевич меня преследует. Никто бы не понял, почему одинокая сирота-аспирантка отказывает такому богатому и видному мужчине. Мне выпал счастливый лотерейный билет, как считали все. А я рыдала в подушку и боялась выходить из дому и идти на работу. Даже попыталась взять больничный, но не найдя никаких симптомов, кроме повышенной нервозности и переутомления, участковый терапевт многозначительно намекнула, за какую сумму сможет на неделю освободить меня от работы. Стоимость недельной свободы от домогательств Михаила равнялась половине зарплаты. Пришлось нести крест падшей девки нового русского до конкурса красоты.

Татьянин день не лишил меня невинности тела, но вымарал душу в крови и грязи и разделил жизнь на «до» и «после».

* * *

Разгар конкурса красоты — выход в купальниках. За столиком жюри я — рядом с Радкевичем. То и дело ловлю на себе сальный взгляд, а мужская коленка постоянно упирается в мое бедро. Михаил постоянно подливает мне шампанское, хотя к бокалу я только притрагиваюсь, пытаясь отодвинуться и минимизировать контакт. Но когда зал взрывается аплодисментами, приветствуя явную фаворитку конкурса, мужчина хватает меня за руку и тянет под стол, прижимает ладонь к ширинке, где весьма ощутимым бугром выпирает член:

— Сегодня ты познакомишься с ним поближе, Мариша. Максимально близко и глубоко, — шепчет, притянув к себе, и засовывает мерзкий влажный язык в ушную раковину.

Никто не обращает внимания — мы же всем известная «пара». Наверно, начни мы сношаться прямо здесь и сейчас — это бы сочли лишь экспрессивным проявлением чувств, но даже не сделали замечания. Он же — благодетель, спонсор, наш обожаемый меценат. А меня в случае скандала можно просто выгнать с позором, сделав козой отпущения.

Отстраняюсь под предлогом тяги к закускам, которые также стоят на столике. Хочется расшибить пузатую зеленую бутылку об эту мерзко лыбящуюся рожу, но я держусь. Надо попробовать незаметно улизнуть и как-то себя обезопасить. В сумочке — газовый баллончик, купила на днях, когда после приставаний Михаила, стала пугаться собственной тени. Внутри нарастает паника, оттого сильнее, что под столом Радкевич уже лезет под юбку, с внешне невозмутимой улыбкой, изучая на ощупь упругость моих бедер. Скорее на инстинктах, чем, думая головой, хватаю со стола десертную вилку и незаметно убираю под трикотажную манжету. Лучше бы нож, но и так сойдет.

— Мне нужно выйти, — шепчу, превозмогая отвращение на ухо Михаилу и чуть не давлюсь рвотой от его едкого парфюма. Все в этом уверенном во вседозволенности новом русскому противно моему телу до спазмов и нервной дрожи. Но я улыбаюсь, чтобы мерзавец не заподозрил побег.

Удивительно, но Михаил выпускает меня довольно легко, правда, напоследок хлопнув по заднице, отчего я буквально багровею и пулей вылетаю из зала. Однако надежда добраться до гардероба, забрать пальто и свалить, тает, когда дорогу мне преграждает один из амбалов, часто сопровождающих Радкевичей.

— Сортир там, — сообщает без прелюдий, тыча пальцем в другой конец коридора, и ухмыляется в трубку сотового, — пташка пыталась упорхнуть.

Черт! Наивная дура! Курица решила, что сможет обхитрить лиса, с детства промышляющего в птичнике. Киваю, чтобы не злить, и разворачиваюсь на сто восемьдесят. Громила увязывается за мной, буквально дышит в спину, разве что пинками не подгоняет. Останавливается только у двери в женский туалет — и на том спасибо!

Клуб, он же концертный зал, он же еще в недавнем прошлом Дворец культуры, действительно расположен во дворце. Даже туалеты тут хранят следы былой роскоши — лепные потолки, мраморные полы, окна в человеческий рост, закрашенные от подсматривающих с улицы белой краской. Идея бежать через окно приходит сама собой. Наверно я из тех, кто в минуты опасности не думает, но действует инстинктивно. Нижний шпингалет поддается сразу. Запрыгиваю на подоконник с ловкостью, которой за мной отродясь не наблюдалось на уроках физ-ры, и пытаюсь повернуть верхний, но он плотно скрыт под слоями краски, ремонт за ремонтом старательно замалевывающей раму. Вот тут и пригождается вилка, торчащая под манжетой, держащаяся на запястье ремешком от часов. Несколько долгих минут ковыряний и пара погнутых зубчиков дают результат — щеколда сдвигается с мертвой точки. Еще чуть-чуть и я смогу открыть окно!

— Свалить надумала⁈ — раздается за спиной. Охранник Радкевича устал ждать у двери и заглянул проведать девку босса. Он движется быстро, но я успеваю, ломая ногти и чуть ли не пополам сгибая вилку расковырять себе путь к свободе. Створка распахивается резко, едва не падаю следом за ней — до земли метра три, внизу мусорные баки и тусклая надпись «запасный выход» над черным ходом. Прыгать — переломаю ноги, но хотя бы попытаюсь спастись. За спиной уже хриплое дыхание:

— Стой, сучка!

Вылезаю на широкий грязный наружный подоконник и почти сигаю вниз, как боковым зрением выхватываю на стене ржавые ступени пожарной лестницы. Все чувства обострены до предела. В какой-то момент мне кажется, что я одновременно вижу и перекошенную от злости рожу громилы, и усеянные хабариками черные сугробы внизу и облупившуюся краску на кривых поручнях, за которые успеваю схватиться одной рукой, пока другая еще держится за оконную раму. Амбал тянет ко мне лапищи, пытается схватить за ногу. Не думая, что творю, со всей силы бью сапогом по стеклу — осколки летят внутрь, впиваются в злобную харю. Кровь брызжет на белый кафель.

— С-сука! — орет бандит, кидаясь к подоконнику, но я уже на лестнице, поскальзываюсь на обледеневшей ступени и чуть не срываюсь, но сумка застревает между стеной и перекладиной, помогая удержаться. Точно — сумка! Баллончик со слезоточивым — пальцы не слушаются, мимоходом замечаю, что ногти не просто сломаны — содраны до крови. Мужик орет матом, забирается следом за мной на подоконник, лезет под пиджак, наверно там — ствол.

Я молюсь Богу, кляну черта и матерюсь. Вечно заедающая молния поддается с первого раза, словно удача, загнавшая меня в практически безвыходное положение, внезапно смилостивилась и решила повернуться лицом, а не задницей.

Мы выхватываем одновременно — он пистолет, я — баллончик. Но то ли нет приказа меня убивать, то ли мне предначертано что-то пострашнее, чем словить пулю, повиснув на пожарной лестнице, но я жму на кнопку быстрее, чем он на курок. Мат сменяется воплем боли, когда едкий перец попадает в раны и на слизистую. Я отворачиваюсь и прикрываю глаза — как инструктировал продавец в ларьке на Апрашке* (Апраксин двор — крупнейшая питерская барахолка 90х). Смотрю, только когда крики стихают, оборванные глухим звуком удара. Охранник сорвался — лежит на земле под лестницей; красная от химического ожога, окровавленная рожа под странным углом к телу.

Сдох⁈ Медлю, не зная, что делать — спускаться страшно, вдруг он придет в себя. Перелезать обратно в туалет теперь боязно — пытаюсь перебраться на каменный карниз, но нога несколько раз соскальзывает — расстояние кажется слишком большим. Не иначе смогла перепрыгнуть в состоянии аффекта. Вокруг тишина, только шум вечернего города. Сколько я провожу, вцепившись в пожарную лестницу в трех метрах над землей, неизвестно. Адреналин отпускает, сменяясь дрожью — от нервов или от холода. Все-таки не март месяц, а я в одном платье. Бросаю короткий взгляд вниз и решаюсь, закрываю глаза и уговариваю себя ступень за ступенью, нащупывая ногой перекладину, медленно двинуться. В тот миг, когда подошва сапога не находит опоры, понимаю, придется прыгать, но не успею осмотреться, как меня хватают, впиваясь в бедра, задирают платье и дергают на себя.

Визжу от неожиданности и боли — руки, вцепившиеся в лестницу, выворачивает, как на дыбе. Но сила нападающего превышает мою в разы. Пальцы размыкаются, а рот накрывает широкая, лишающая дыхания и речи ладонь:

— Видит Бог, я хотел по-хорошему, Мариша. Но придется тебя наказать.

Радкевич!

Извиваюсь, пытаясь вырваться, целю коленом в пах, но добиваюсь только того, что платье задирается еще выше, открывая резинку колготок и трусы. Михаил впечатывает меня лицом в стену, сжимает запястья над головой. Неровности штукатурки вонзаются в кожу, ссадины на ладонях горят. Стараюсь извернуться, укусить. Сучу ногами, не глядя, в надежде оттоптать гаду мыски, но он усмехается на ухо:

— Какая дикая, а с виду — целка-скромница! Или и тут подстава, а? На скольких херах успела поскакать?

Его колено между моих ног, раздвигает, придавливая к стене еще сильнее, а в задницу тычется то, что никак не может быть членом — слишком твердый, слишком большой…

Рычу, когда капрон трещит, разрываясь, а задницу обдает холодом — трусы спущены, а по ягодицам шлепает ладонь.

— Нет! Пусти! — умудряюсь выкрикнуть, вывернувшись, когда ублюдок ослабляет хватку, расстегивая штаны и намереваясь трахнуть меня тут же в грязном переулке.

— Заткнись! Выебу быстро! Или отделаю, как бог черепаху! — не церемонясь, в бок прилетает кулак. От удара темнеет в глазах и обрывается дыхание. Кашляю, сгибаясь и с ужасом понимаю, что предоставила насильнику удобный угол. И точно — меня хватают за задницу и пытаются надеть на хер. Теперь никаких сомнений — фаллос, похожий на палку ливерной, лезет между ног.

— По доброй воле уже не дают, да, Мишаня? — незнакомый голос врывается в происходящее, давая меня передышку, отвлекая насильника от начатого.

— Ты⁈ — в голосе Радкевича злоба, удивление и что-то похожее на испуг.

— Заказывая киллера, убедись, что он не облажался, — комментирует незнакомец и с размаху заряжает Михаилу в челюсть. Я, наконец не сдерживаемая железной хваткой, умудряюсь отползти к бакам, у которых неподвижно лежит выпавший из окна охранник. В его руке — так и не выстреливший ствол.

Голую задницу жжет черный лед подворотни, глаза застилают текущие против моей воли слезы, ладони — кровавое месиво. Меня трясет, а двое мужчин практикуют друг на друге первоклассный бой без правил, из которого только один из них выйдет победителей. И я всей душой молюсь, чтобы это был не Радкевич. Но Михаил внезапно подныривает под руку противника, бьет головой в живот, вынуждая согнуться пополам. От следующего удара под коленную чашечку мой нежданный спаситель валится на землю, начиная огребать один за другим мощные пинки Радкевича. Я не знаю кто он — этот парень, пришедший мне на помощь, и прекрасно понимаю — явно не ангел. Ангелы не говорят о киллерах и не лезут в драку, но даже если это сам дьявол, пришел забрать гребаного урода в ад, я должна ему помочь. Оружие охранника ложится в окровавленную ладонь. Никогда не стреляла, но не думаю, что это сложно — просто навести ствол на цель и нажать курок. Выстрел оказывается громче, а отдача сильнее, чем я ожидала. Руку задирает, выворачивая запястье до боли, непроизвольно отбрасывая пистолет в сторону. Закрываю уши — грохот эхом раскатывается по проулку, и под этот многократно повторенный звук падает на землю Михаил Радкевич.

Трясу головой, пытаясь осознать происходящее: три тела на грязном снегу, и я полуголая у мусорных баков. Надо бежать, звать на помощь, но меня словно разбил паралич. Неужели они все мертвы? Неужели… Туман перед глазами рассеивается, когда широкоплечий силуэт заслоняет тусклый свет, падающий от фонаря над дверью.

— Ты в порядке? — незнакомец протягивает руку и улыбается левой половиной лица, правая опухла, глаз заплыл, из губы течет кровь.

Киваю, хватаясь за ладонь, и быстро одергиваю платье, пытаясь вернуть, насколько это возможно, приличный вид.

— А ты? — вижу, как парень кривится при каждом движении.

— Херня. Максимум пара ребер сломано, и дырка на жопе разошлась.

Не понимаю эвфемизма про дырку, но пытаюсь выдавить одобряющую улыбку.

— Ингвар, — подмигивает он здоровым глазом.

— Игорь? — переспрашиваю, решив, что дикция могла пострадать в драке.

— Можно и Игорем. А ты?

— Марина, — отвечаю, понимая, что все еще держу его за руку.

— Хочешь жить, Марина? Да? Тогда пора сваливать, и чем дальше — тем лучше.

* * *

Игорь

Радкевич старший трусливо свалил на Землю Обетованную*(здесь — Израиль), а младший то ли ебнутый на всю голову, то ли лихой. А может, два в одном — на бравых идиотах держится вся пацанская удаль. Их бизнес трещит по швам — подлоги, аферы, подозрение на торговлю людьми и сутенерство под прикрытием модельного агентства. Но видно, собственная крутость затмила зачатки разума в коротко стриженной голове. Отсвечивать на конкурсе красоты, когда на тебя? вот-вот выпишут ордер⁈ Заказывать киллеру гражданина другой страны, чьи связи тебе и не снились? Трахать в подворотне бабу, когда твой охранник со сломанной шеей лежит под ногами? Похоже на сумасшествие даже по моим меркам!

Что ж, из выживших получаются герои, из павших — легенды. Хочу стереть с лица земли и этого козлодоя, и память о нем. Никакого плана в голове нет — увидеть и отомстить, все, что мной движет. Но, видно Герка прав, я — в любимчиках у Фортуны, раз не просто все еще живой, но и с валькирией в придачу. Такой палец в рот не клади — сожрет и не заметит. Два трупа у ног, а смотрит так, словно хочет взглядом убить и добавить меня к списку своих трофеев.

Несмотря на мороз, ладонь у Марины горячая, хватка крепкая, а голос ровный. Другая билась бы в истерике, пришлось бы по щекам хлестать и в чувство приводить. Эта же только слезы и сопли рукавом обтерла и уставилась на меня гипнотизируя. Признаю, барышня, такие глаза завораживают покруче, чем вид голой задницы. Отличной, надо признать, заявляю, как специалист по женским окорокам. Спокойно, Ингвар, мало в крови адреналина, надо еще тестостерон поднять и тогда точно кранты. То, что мы все еще одни в этой питерской жопе объяснить просто — милиции по хер, а порядочные граждане зассали высовываться. Но тишина провоцирует — с минуту на минуту чей-нибудь любопытный нос вылезет из щели вынюхивать жареное.

— Убила? — спасительница кивает в сторону лежащего на асфальте Михея, но смотреть избегает. Пальцы, все еще в моей ладони, впиваются ногтями до боли. Боится! Эта красотка с внешностью и статью девы из древних саг держится на характере и силе воли, чтобы не показать какому-то залетному гастролёру свой страх. Черт, так несложно и влюбиться! Отпускаю Маринину ладонь только чтобы поднять ствол — заляпанный ее кровью, как и все место преступления. Fan!*(шведское ругательство, дословно «черт!», но по смыслу ближе к русскому «блядь») Девка — труп. Не Радкевичи, так менты — церемониться не будут, повесят собак с парой глухарей в придачу.

— Это была самозащита, — слышу не очень уверенное за спиной, когда, оставив ее одергивать платье и пытаться пригладить волосы, иду туда, где два бездыханных тела отдают подворотне свою грязную кровь.

— Всем по хуй, — сообщаю, отправляя контрольные — в грудь и в голову. Мой враг повержен не мной, но спущенная по его приказу пуля вернулась в сердце мерзавца. Дырка от огнестрела в заднице отзывается болью отмщения. Интересно, сколько еще раз Варшавский припомнит мне позорное ранение? Предвкушаю подколы вроде «целил в голову — попал в жопу. Все логично — ты же ей и думаешь!»

— Помоги! — бросаю через плечо, обтираю ствол рубахой и вкладываю в руку амбала с распухшей рожей и сломанной шеей.

— Что делать? — возникает рядом. Спина прямая, в глазах решимость, но зубы стучат — от страха? Или от холода? Все-таки в одном платье, а кругом зима.

— Хаос, — не вдаваясь в детали, пинаю ближайший сугроб — мусор, окурки, осколки бутылок летят под ноги. Подбираю кусок льда и прицельно кидаю в окно — соседнее с тем, откуда выпал охранник Михаила. Марина наблюдает, сечет каждое движение, точно оценивает ситуацию и взвешивает все «за» и «против». Как ты, такая разумная, оказалась зажата у стены этим мудачьем? Или верно говорят, и на самую толковую бабу найдется хер винтом? После поговорим, если выживем, конечно.

Продолжая «портить» место преступления, опрокидываю мусорный бак, заваливая наши следы объедками с кухни, обрывками газет и прочим хламом. Марина наконец-то присоединяется — пинает сапогами снег, разрывает какой-то мешок с отходами и выворачивает его на Михея.

— Он тебя…? — продолжать не требуется. Во встречном взгляде резкая злость:

— Нет!

Отлично. Спрашивал не из любопытства. Лишний биоматериал криминалистам ни к чему. Впрочем, мое наличие здесь доказать проблематично, а вот отмазаться у этой красотки не выйдет. По-любому найдутся свидетели.

— Есть куда уехать? — спрашиваю, схватив за плечи и развернув в себе. Уж больно рьяно начала пинать неподвижное тело неудавшегося насильника.

Качает головой, но не вырывается, хотя в глазах веры мне нет.

— Родные?

Тут Марина напрягается. Думает, планирую от нее избавиться, не иначе. Зрачки сужаются несмотря на темень, а в карей радужке вспыхивают зеленые искры. Как рентгеном просвечивает, вельва!*(в скандинавской мифологии — колдунья, ведьма)

— Тетка в Киеве, — отвечает, наконец. Нда, попала — так попала! Никто не вспомнит, не станет искать. Бросить здесь или дать уйти — исход один — скорая, и не факт, что легкая смерть. И, судя по глазам, все она понимает, эта девушка с армейской выдержкой и модельной внешностью.

— Со мной поедешь, — на самом деле это вопрос, хоть и звучит утверждением. Сейчас не до уговоров. Откажется, придется силой к Алексу в тачку запихивать. Характер-характером, но меня сдаст, сама того не желая. И не таких ломали. Но иллюзию выбора никто не отменял — многие ее даже считают свободой.

— Куда? — хороший знак.

— Подальше отсюда. В глушь, в Карелию.

— Меня будут искать, — губы поджаты, в глазах сомнение, пальцы на ремне сумочки мелко дрожат. Понимаю, дорогая. Первый встречный, на твоих глазах ввязавшийся в драку и хладнокровно выпустивших в тело две пули — сомнительная компания для путешествия «туда, не знаю куда, за тем, неведомо чем».

— Так себе начало сказочки, — усмехаюсь, продолжая мысль вслух. — Искать будут, но лучше, чтобы не нашли.

«Можно ли тебе доверять?» — весь язык ее тела задает этот вопрос, но Марина молчит. Сверлит взглядом и дергается, когда на углу слышится визг тормозов. Лехину манеру езды я узнаю по звуку, не оборачиваясь.

— Это за мной, — сообщаю, итожа, — время на раздумья кончилось. Остаться и сдохнуть или уехать и, возможно, тоже сдохнуть. Как повезет.

— Ладно, — и она вновь сжимает протянутую ладонь.

В микроавтобусе уже Герман со своей Верой, как и договаривались. Варшавский, мягко говоря, не в восторге от бонус-пассажира:

— Игорь, это что за херня⁈ — рычит, когда моя спасительница и соучастница залезает в салон.

— Это не херня — это Марина, и она едет с нами.

Здесь нечего обсуждать. Мы в ответе за тех, кого спасли и отвечаем перед теми, кто спас нас. Вольно или невольно. Никогда не знаешь, в каком переулке тебе поджидает сама Судьба.