Марика

В святую святых великого Виктора Даля мы входим, как нашкодившие школяры в кабинет директора. Во рту пересыхает от волнения и хочется отвести взгляд — точно строгий отец наблюдал, как мы только что с его сынишкой предавались греховному непотребству вместо подготовки уроков. И хоть мы с Ингваром давно не дети, никак не могу отделаться от чувства, что Виктор Даль, как рентген — видит насквозь и читает мысли. Потому я всегда предельно вежлива, сдержано молчалива и максимально собрана, что чертовски сложно, когда тебя только что чуть не изнасиловали, глаза щиплет от непролитых слез, а горло дерет невысказанной руганью.

Ингвар перед отцом постоянно ерничает, точно напрашивается на подзатыльник или лишение наследства. Так и не поняла, чего в поведении мужа больше — соперничества молодого льва, претендующего на главенство в прайде или обиды маленького мальчика, недополучившего в детстве любви и ласки. Вполне возможно — и того и другого. Но мы оба не можем позволить ввалиться в обитель чопорного порядка и традиций в халатах на голое тело. Учитывая, что если Даль-старший приказал «как можно скорее», то время на сборы не предусмотрено, я напяливаю длинное платье — свитер, не утруждая себя ни лифчиком, ни колготками, ни макияжем, всовывая босые ноги в мягкие мокасины. Сомнительность выбора понимаю уже в лифте, куда, придерживая ногой закрывающиеся створки, вторгается муж в образе подвыпившего лесоруба — изрядно потертых джинсах, клетчатой рубахе, все еще раскрасневшийся от нашей стычки или от предстоящей беседы с отцом. Ингвар плевать хотел на все дресс-коды мира вместе взятые, и костюм на его плечах появляется исключительно для пускания пыли в глаза очередной претендентке на голую порку, но никак не для деловых переговоров. На меня, вжавшуюся в противоположную стену лифта, гад пялится с наглой улыбкой, откровенно разглядывая грудь, выпятившую через тонкий трикотаж бугорки сосков. Тело еще не успокоилось. Скрещиваю руки и перекидываю вперед длинные волосы — посмотрел и хватит. Мерзавец лыбится в ответ — так бы и треснула по самодовольной харе, но до пентхауса ехать несколько секунд, так что вцепиться в горло друг другу даже мы не успеем.

Половина апартаментов Виктора Даля — это смесь современного офиса и ностальгического музея дореволюционной России. Причудливым образом в интерьере просторного кабинета гармонично соединилось прошлое и будущее — плазма на стене, круглосуточно включенная на новостной SVT24*(телевизионный канал в Швеции, начавший вещать в 1999 м и передающие круглосуточно только новости мира и Швеции), окружена пожелтевшими от времени семейными фотографиями — мужчин семьи Даль со времен, когда в первой дагеротипией мастерской серебряная пластина поймала гордый профиль одного из них. Меня всегда завораживала эта галерея породистых точенных лиц. Как там принято описывать — пронзительные глаза, волевой подбородок, орлиный нос, гордость и стать. Пока ждем патриарха семьи отмечаю портреты предков Ингвара, как здороваюсь со старинными приятелями: вот прадед, мундир, эполеты, роскошные усы на зависть всем моржам — русский дворянин, владелец заводов и фабрик; следом дед, еще рожденный в имении под Петербургом, ребенком встретивший безумный семнадцатый год — шведский политик, близкий друг предыдущего короля; сам Виктор Даль — бизнесмен мировой величины, то и дело мелькающий в Форбс и, наконец, вершина эволюции — Ингвар Даль — плейбой, прожигатель жизни, насильник и убийца. Все-таки лучшее, что может мужчина сделать для своих детей — это правильно выбрать им мать. Ну, или как в этом конкретном случае сделать ребенка наркоманке-фотомодели, которая хотела только денег и красивую жизнь.

Спиной чувствую, как тридцати трехлетнее дитя любви безбашенной красавицы и строгого аристократа пожирает меня глазами. Задница горит, как если бы на нее налепили горчичники — оборачиваюсь, и точно, Ингвар пялится, развалившись в кресле, и даром что не онанирует. В похотливых глазах этого вечно голодного кобеля я, видимо, все еще прижата к зеркалу в задранной до пупа ночнушке. В шведском для таких есть отличное слово — снусхюмме*(snuskhummer) — грязный омар. Красный, глаза на выкате, хвост стоит, клешнями щелкает. Представив этого гигантского рака на тарелке, улыбаюсь — оттого шире, что Ингвар удивленно щурится, пытаясь разгадать причину моей внезапной радости. Работай у моего мужа верхняя голова так же хорошо, как головка, мы бы давно нашли безболезненный способ разойтись и разбежаться по разным сторонам земного шара.

Из похотливых гляделок нас выдергивает явление Даля — старшего. Все, как в лучших традициях благородных семей — сперва двери распахиваются, впуская слугу, а после чопорно и величественно вплывает высокородный глава. Спасибо, что современный век избавил от обязательного оглашения титулов и заслуг, хотя бы в домашней обстановке.

— Кофе, водку, четыре стопки и ржаной хлеб, — бросает Виктор Даль, не оборачиваясь на лакея. К чему смотреть, если уверен — приказы выполняются беспрекословно и без напоминаний.

Здесь говорят по-русски. Может в этой твердой традиции держаться своих корней кроется секрет любви мужчин Даль к девушкам с загадочной русской душой? Только не каждая загадка имеет ответ — одна такая умудрилась не только при жизни, но и в смерти изрядно подпортить идеальную в остальном репутацию Виктора.

В отличие от сына, бегло болтающего на языке предков без акцента и ловко разбавляющего разговор ненормативной лексикой обоих народов, старший Даль демонстративно старомоден, как в словах, так и в манерах. Я невольно склоняю голову и приседаю в подобие книксена, получая в ответ одобрительное: «Сударыня», вместо «Доброго утра». Впрочем, из доброго тут только порция беленькой в запотевшем графине, уже стоящем на придиванном столике.

— Где твои сучки? — Ингвар принимается за второе из любимых занятий — если некого соблазнять, будем всех бесить.

— Твоя мать, как всегда, позорит мое честное имя. А если ты ведешь речь о Княжне и Забаве, то они утомились и почивают. Догситтер оказался дюже ретивым и загонял бедняжек.

Забава и Княжна — борзые Виктора, обычно следующие за хозяином по пятам.

— Ты доверил собак кому-то кроме Отто? — сын даже привстает с дивана от удивления. Виктор Даль чрезвычайно щепетилен в выборе персонала и ближнего круга доверия. Только с женой вышла промашка. Но может молодость на то и дана, чтобы, совершив ошибку, научиться на всю жизнь?

— Вышла неприятная оказия. Отто слег с отравлением в аккурат накануне празднества. Агентство прислало холуя на замену.

— Ты его проверял? — из голоса Ингвара пропадает вечное язвительное веселье. А я почему-то мерзну, несмотря на шерстяное платье и включенное отопление.

— Рекомендательные письма в порядке, — отец отмахивается, как от глупости, присаживается в кресло и собственноручно разливает водку в четыре хрустальные стопки на тонких ножках. На одну кладет тонкий ломоть черного хлеба.

— За усопшую рабу Божью Ольгу. Не чокаясь, — мужчины не встают почтить память покойной жены и матери. Молча опрокидывают в себя алкоголь. Виктор не меняется в лице, а Ингвар занюхивает ржаной корочкой. Мне же за раз выпить пятьдесят грамм сложно. Одолеваю за два глотка и тут же запиваю выбеленным сливками кофе. Сочетать ледяную водку с горячим кофеином одно из немногого, что я переняла у мужа.

— Что известно? — ходить вокруг да около здесь не любят и не умеют.

— Варшавский заутро* (устаревшая речевая форма, обозначающая — на следующее утро) обещал дать доклад. Предварительных причин смерти две — асфиксия* (удушение) и передозировка. Тело обнаружено в ванной. В номере — следы драки, на бюро предсмертная покаянная записки, возлагающая вину за произошедшее на бесчувственных и бессердечных близких, в лице любимого сына и, хоть и бывшего, но все еще горячо обожаемого мужа.

— Ты знал, что Ольга в Стокгольме? — Ингвар никогда не называл при мне женщину, давшую ему жизнь и свой взрывной темперамент, матерью. Неудивительно, учитывая, что она бросила сына, когда тому едва исполнилось три.

— Интересоваться падшими женщинами — в твоем стиле, не в моем, — а вот язвительный сарказм, определенно, передался по мужской линии.

— Что ей здесь было нужно? — младший Даль не выдерживает. Вскакивает, начиная нарезать круги по кабинету.

— Последние вести от Ольги я получил с полгода назад или около того. Она изъявила желание истребовать с меня больший пансион, чем был назначен ей нашим договором при разводе.

— Насколько больший? — сын останавливается, пристально вглядываясь в отца.

— Миллион крон единовременно и далее триста тысяч ежемесячно.

Быстро прикидываю — выходит около ста пятидесяти тысяч долларов. Сумма, мягко говоря, приличная, но не сказать, чтобы неподъемная для владельцев заводов-пароходов. Выходки наследника обходятся значительно дороже, а происходят значительно чаще.

— Дал? — Ингвар впивается взглядом.

— Разумеется, нет. Она и без того получала достаточное содержание.

— А причину внезапной алчности узнал?

— Этим занимались законники. Я отношения с Ольгой много лет назад хером перечеркнул*(несмотря на грубость фразы, это достаточно распространенное в 19 м веке выражение, означающее буквально «поставить крест», хер здесь — название буквы «х»).

— И что, даже любопытство не взыграло, с чего вдруг бывшая, не дававшая о себе знать больше десяти лет, внезапно осмелела и затребовала бабла, будто ей чем обязаны?

Виктор Даль пожимает плечами — быстро и раздраженно, словно выдержка его напускная и держится только на выдрессированной годами силе воли.

— Полагаю, сейчас нас просветят, — мужчина направляет пульт на телевизор, включая громкость. Очередной выпуск новостей начинается с портретов бизнесмена и его бывшей жены. Далее следуют кадры отеля и вечеринки по случаю юбилея Виктора, а беспристрастный голос ведущего сообщает о том, что в 9.48 вечера коридорный доставил в номер пятьсот тринадцать заказанные ранее шампанское и клубнику. Дверь оказалась открыта, и сотрудник отеля разглядел перевернутую мебель, а также лужу на полу перед ванной комнатой. Вызванный им наряд полиции обнаружил тело Ольги Даль, пятидесяти двухлетней бывшей жены известного бизнесмена Виктора Даля. Детали следствия пока не разглашаются.

Далее следует краткая биографическая справка, щедро сдобренная фотографиями Ольги — когда-то успешной модели, а ныне известной светской львицы, открывшей свой фонд для помощи жертвам домашнего насилия. Виктор уже направляет пульт на экран, намереваясь отключить трансляцию, как ведущий, придерживая ладонью ухо, куда вставлен микрофон для внутренних переговоров с режиссером, сообщает:

— Только что нашему специальному корреспонденту удалось взять интервью у руководителя международного агентства, с которым Ольга Даль тесно сотрудничала последние годы.

В кадре появляется очень эффектная, хоть и практически не накрашенная просто одетая рыжеволосая девушка. С трагическим надрывом и паузами, сдерживающими рвущиеся рыдания, она повествует о прекрасной творческой личности, самоотверженно посвятившей свою жизнь помощи другим, несмотря на сложности в семье, тяжелые отношения с деспотичным бывшим мужем и сыном, настроенным его отцом против родной матери.

Виктор Даль скрежещет зубами, слушая явную ложь, а мое сердце уходит в пятки и категорически не хочет оттуда возвращаться на привычное место. Мне ни о чем не говорит должность и название фирмы рыжей красотки — президент международного модельного агентства «Golden luxury stars». Зато эта фамилия известна до боли в висках — Алина Радкевич зовут интервьюируемую.

Перевожу полный ужаса взгляд на Ингвара.

— Приплыли, блядь, — муж сжимает пустую стопку, и ни в чем не повинный хрусталь взрывается, режа осколками ладонь.

Можно сколько угодно строить планы, верить, что обманули судьбу, считать себя умнее и удачливее всех, но, если в прошлом есть страшная тайна, будьте уверены, однажды, она вас обязательно найдет.

* * *

Ингвар

Кто бы мог подумать, что из помощников юриста выходят отличные актрисы⁈ На экране по веснушчатой щеке ползет крокодилья слеза, а я вспоминаю, как эта рыжая чертовка заигрывала, строя мне глазки, в питерском офисе. Надо было брать — глядишь, не досталась бы Вовке. А теперь, судя по фамилии, Алинка — жена Владимира Радкевича, бывшего друга, бывшего партнера, бывшего «своего пацана», оказавшегося сволочью, махинатором и убийцей. Впрочем, свои руки Вован никогда не марал, отлично используя чужие. Например, младшего брата, из-за которого я и оказался женат на самой холодной женщине западного полушария. Однако сейчас Марика не выглядит ни высокомерной, ни бесчувственной — вцепилась в кофейную чашку, как в единственное спасение от дрожи в руках. Кофе не поможет, дорогая. Бери водку, хотя с учетом обстоятельств, здесь мало мне одному.

То, что смерть Ольги, братья Радкевичи и наше с Мариной приключение пятилетней давности связаны — сомневаться не приходится. Таких совпадений не бывает. Да и, признаться, по правде, мы ждали чего-то подобного все долбанные пять лет. Но сытая жизнь расслабляет булки и наращивает жирок беспечности. Особенно в этом чопорном болоте, где все чинно-ладно-правильно, хоть волком вой. Я перестал оборачиваться на улице и носить ствол. Марика вылезла из университетских библиотек. Даже Варшавский и тот как будто успокоился, так и не добившись экстрадиции Радкевича из Израиля, куда тот мухой рванул едва в России запахло жареным. Гад сбежал в страну, не выдающую преступников, и живет там припеваючи.

— Нам объявили войну, — говорю вслух, потому как повисшее в кабинете молчание требует действий, а кроме слов дать мне пока нечего. Руки чешутся что-то разбить, но в долбанном отцовском музее можно ненароком повредить наследие мировой культуры. Хватает и того, что осколки рюмки хрустят под ногами, а кровь с ладони капает на светлый ковер.

— Аптечка есть? — это Марика. Удивительно быстро взявшая себя в руки и требующая от бесшумно материализовавшегося слуги перекись, пластырь и что-то еще. Через несколько секунд жена уже садится рядом, не спрашивая, разворачивает мою ладонь и щедро заливает ее шипящей жидкостью. Кровь сворачивается, кожу щиплет, а я смотрю во все глаза на сосредоточенное бледное лицо, прикушенную нижнюю губу и тень от длинных ресниц на щеке. Пять лет назад я мог оставить ее — окровавленную, в истерике на пороге того чертова клуба — саму разбираться со своими проблемами. Сейчас, скорее всего, она была бы мертва, и я, возможно, тоже. Или гнил в русской тюрьме, откуда даже связи отца не смогли бы вытащить. Но красивые бабы — моя ахиллесова пята. Даже сейчас, зная характер этой стервы, не могу не смотреть и не замечать. Марика заканчивает обработку раны, приклеивая широкий пластырь, и ловит мой взгляд. В ее глазах колдовской зеленый разбавился карим, точно природа не смогла решить, к кому отнести эту бабу — к тем, кто плотно стоит на земле или другим, предназначенным очищающему костру. Ведьма держит меня за руку и видит насквозь:

— Значит разводиться пока не будем? — а в голосе страх, прикрытый нервным смешком. Фру Даль может не знать, что такое любить, но чувство ужаса ей знакомо не понаслышке.

— Jävla skit*(с шведского, дословно «дьявольское дерьмо», но это одно из наиболее грубых ругательств, аналогичное русскому «какого хуя»), — это уже Виктор Даль наконец-то проявляет эмоции. — Вы двое, идемте со мной. Покажу — до чего доводит развод.

Мы покидаем кабинет, чтобы стремительно, почти бегом пересечь анфиладу бесконечных безлюдных комнат — библиотека, каминная с баром, столовая с гигантским столом, но одним набором приборов на одинокой салфетке, музыкальный салон с роялем и стеллажами виниловых пластинок и еще какие-то меблированные в музейном стиле помещения, вероятно, прилагаемые к статусу богача с русскими корнями. Так далеко вглубь отцовских апартаментов я не заглядывал. Не было ни повода, ни желания. Да и сейчас не хочется, но не привыкший к отказам упрямец мчит впереди, распахивая двери силой мысли, и волочет нас за собой на невидимой привязи беспрекословного подчинения старшему и сильному. В любой другой ситуации я бы взбрыкнул, но не сейчас — когда труп одной из нас лежит внизу, а враги, не боясь, позорят имя Далей в прямом эфире на весь мир.

За последней дверью — спальня, в которой отец не спешит включать свет.

— Ничего не трогайте, — бросает, словно мы шли изучать коллекцию его пижам или примерять на себя кальсоны. Щелкает выключатель. Марика ахает за спиной, непроизвольно цепляясь за мою ладонь. Скрежещу зубами, но руки не выдергиваю — конечно, супруга выбрала ту, где свежий порез, и вонзила ногти аккурат в пластырь. Сама лечит — сама калечит. Я бы и сам охнул, хотя трехэтажный мат здесь более уместен.

В спальне разгром — кровать разворочена и залита чем-то красным, подушки порваны, гардероб нараспашку, лоскуты сорочек и брюк усеивают пол лентами черно-белого серпантина. А белая стена превращена в алтарь сумасшедшего сталкера — десятки фотографий, сделанных скрытой камерой — Виктор Даль на прогулке с борзыми, мы с отцом на деловом ланче, Марика в бутике, выбирающая туфли. И между ними другие — выцветшие от времени, хранящие лживую память так и не ставшей счастливой семьи: молодой Виктор целует восхитительную невесту, девушка с внешностью ангела держит на руках кучерявого, похожего на купидона, карапуза, карусель мчит, а парнишка крепко держится за шею расписной лошади. Детство, которого я не помню. Улыбающаяся женщина в венке полевых цветов на фоне нашего дома на Оланде — мать, которой я не знал.

«Ты во всем виноват!» — русские буквы поверх цветных картинок — чем-то коричнево-ржавым. Так выглядит высохшая кровь.

— Там еще, — кивает отец в сторону старинного трюмо.

«Прости, любимый», — на зеркале алой помадой, тоже по-русски. И еще один ворох фотографий — в этот раз жутких, вероятно, времен, когда Ольга лечилась от зависимости. Последний раз я видел мать в частной клинике под Хельсинки — тощую, с исколотыми до гематом и язв венами, черными синяками под глазами — тень от былой красоты. Меня, восемнадцатилетнего, она не узнала, приняв за дилера. Ползала на коленях, клянча дозу и предлагая отсосать. Это была наша последняя встреча. На полароидных фото, приклеенных к зеркалу, голая Ольга Даль с каким-то мужиком, чьего лица не разглядеть, только татуировку — цепь, обвивающую предплечье. Не вглядываясь понятно — порно, причем весьма жесткое. Невольно смотрю на Марику: как воспримет это вечно застегнутая на все пуговицы моя правильная фру? И точно — смотрит во все глаза, прикрыв ладонью рот. Убеждается, что извращение у ее муженька в крови? Ставит мне очередной диагноз? Нет, дорогая, такое даже для меня — слишком. Впрочем, тебе это вряд ли доведется узнать.

— Вот к чему приводят разводы, — Виктор Даль делает самый неожиданный для сложившихся обстоятельств вывод. — Не расстанься мы с Ольгой тридцать лет назад — ничего этого бы не случилось.

Тут не поспоришь. Отец умеет заметать сор под ковер так, что ни один уборщик не найдет и пылинки. Кстати, об уборщиках:

— Ты сообщил полиции? — спрашиваю, зная ответ. Конечно — нет, иначе мы бы давали показания, а толпа криминалистов прочесывала покои на предмет улик.

— Я вызвал Варшавского, — голос отца звучит устало, но сила привыкшего управлять всем и всеми никуда не делась:

— Никаких разводов и дури, марающей честь семьи. Не больше одного позора раз в полгода. Надеюсь, это вам обоим понятно?

Марика кивает согласно и быстро, сильнее стискивая раненую ладонь. А я кривлюсь от боли и необходимости подчиниться. Таша подождет. А вот наши враги ждать не будут явно.

* * *

Марика

Схватить мужа за руку выходит инстинктивно. Так же как я совершенно не задумываюсь, оказывая Ингвару первую помощь. Бесит, как он марает ковер и одежду. Слуги не виноваты, что хозяин — неряха и раздолбай. Хотя и мне хочется что-то разбить. А еще забиться в нору на краю мира, забаррикадироваться и ждать, когда опасность пройдет. Но не выйдет — куда ни беги. Добегались и допрятались. Здравствуй, мой добрый старый страх. Привет — бессонные ночи. Пора обновить уроки самообороны и стрельбы. Или перед смертью не надышишься? Цепляюсь за ладонь Ингвара, как за единственное знакомое и стабильное в неумолимо разваливающемся мирке, еще вчера казавшимся таким надежным. Смотрю на фотографии, где мужик с цепью во всех позах трахает Ольгу Даль, а вижу не полароидные снимки, а белые квадраты кафельной плитки в общественном туалете в брызгах алой крови. Вдыхаю запах рубашки мужа, и, кажется, будто к нему примешана гарь пороха. Впиваюсь пальцами в пластырь, пытаясь загасить фантомную боль давно заживших сигаретных ожогов. Набатом в мыслях бьется фамилия «Радкевич», а все инстинкты орут одно — бежать!

Легко быть разумной и правильной, когда мир вокруг стабилен, а почва под ногами тверда. Пять лет назад я хотела одного — выжить. Тогда Ингвар Даль стал моим спасением. Сегодня я не уверена, что он захочет меня спасать. Наш союз скорее деловой, чем брачный. Из нас вышли отвратительные супруги и так себе приятели. Соучастники — это определение подходит лучше всего. И все же, я держу его за руку и не решаюсь отпускать. А он крепче сжимает в ответ. На секунду, не дольше, чтобы затем отстраниться и сказать отцу, не мне:

— Мы найдем этих уродов.

— В уборной тоже все зеркало расписано, — Виктор Даль делает нам приглашающий знак следовать за ним, но я мотаю головой. Довольно! Я не следователь, не сыщик и не психиатр.

— Вы должны вызвать полицию, — озвучиваю очевидное, хотя и понимаю — у этой семьи свои методы. Пожилой аристократ не удостаивает мое замечание даже взглядом, а его сын внезапно разворачивает к себе, берет за плечи и смотрит в глаза.

— Я со всем разберусь, Марин. Обещаю. Иди к себе. Позднее поговорим, — взгляд Ингвара горит жаждой мести и необходимостью срочных действий. В таком состоянии он может нагородить таких дел, что никакие деньги Далей и связи Варшавского не помогут. Но в то же время он — единственный, на кого я могу рассчитывать, кроме себя.

— Обещай, что зайдешь ко мне сразу, как только все узнаешь. Сегодня до рассвета, — обозначаю время, чтобы муж не вздумал рвануть с порога в галоп на поиски приключений.

— Договорились, дорогая. Если девушка просит, мужчина не может заставлять ее ждать, — а затем подмигивает и чмокает в лоб. Этот чокнутый не может не паясничать даже на краю пропасти!

О том, что идея пойти к себе плохая, соображаю, как только за спиной закрывается дверь и я остаюсь один на один с пустотой снаружи и липким, не дающим думать ни о чем другом страхом внутри. Мне опять двадцать два, и даже это вязаное платье почти такое же, как было на мне в ту злополучную ночь.