Ингвар

Это не выписка, это побег. Бледно-розовый рассвет последнего дня девяносто девятого года застает нас сидящими на узкой больничной койке и готовыми, если потребуется, прорываться с боем через ряды санитаров и не сдвигаемую с правил глыбу главврача Эдмунда Аристарховича. Я собственноручно разнесу эту богадельню, если хоть еще один день буду вынужден спать отдельно от своей жены.

Но, похоже, больница устала от качающих права и нарушающих распорядок дня «выпендривающихся аристократов» так же, как мы от нее. С нас берут подписи о личной ответственности за все то зло, что мы собственноручно готовы причинить нашим чудом спасенным организмам и отправляют на все четыре стороны.

Без помощи друг друга мы не можем даже влезть в свободные спортивные костюмы, с поддельной эмблемой лотоса и надписью «ABIBAS», за которые вызвавшаяся помочь медсестра взяла как за «фирму», но явно купила на Апрашке, или где там сейчас торгуют турецко-китайскими подделками. Но мне плевать — и на дешевую синтетику с кривыми швами, и на то, что пять дней в больнице обошлись как месяц на Мадейре. Марика смеется моим шуткам и целует при каждом удобном и не очень случае так, что нам точно придется изобретать способы близости, доступные в условиях гипсового панциря и жестких фиксирующих повязок.

Мы столько должны наверстать. Дело даже не в сексе, хотя я хочу любить эту женщину так, чтобы она кричала мое имя на всю Северную столицу. Я хочу видеть ее робкую утреннюю улыбку, когда отсветы сна еще видны на дне карих глазах, хочу чувствовать ее тепло, когда ночная прохлада проникает в спальню через приоткрытую форточку, хочу слышать ее голос, спрашивающий буду я кофе или чай, даже если это одинаковая на вкус и цвет бурда из больничной столовой. Впервые в жизни я не просто хочу использовать и получать, а готов отдать все, что имею, лишь бы она была рядом — живая, близкая. Моя.

На выходе из гостиницы нас ждет сюрприз. Который, судя по хитрой улыбке Марики, устроен не без ее участия. У дверей «девятки» переминается с ноги на ногу Алекс, а за его спиной выглядывает из салона Марья Ойкконен.

— Игорь Викторович, вы же не против, что я Маню с собой взял? Очень в Россию просилась, ну решил показать ей… — парень смущенно краснеет, а фру Даль, держащая меня под локоть, хмыкает, подавляя смех. Похоже, наш бесстрашный водитель-телохранитель наконец-то нашел лекарство от неразделенной любви к Вере Варшавской. Кто я такой, чтобы быть против молодости и чувств?

На тесном заднем сидении наши пальцы сплетены, а гримасы боли синхронны, когда Алексей закладывает слишком крутой вираж и нас прижимает друг к другу.

— Осторожнее, угробишь работодателя! — рычу беззлобно, вызывая всеобщий смех. Беспечный, свободный, легкий — обновленный, как наша жизнь. А редкие снежинки тают на лобовом стекле, отмечая начало мира без страха и опасности, которое мы, надеюсь, заслужили.

* * *

Марика.

Даль теперь ходит за мной хвостом, точно боится, что исчезну. Утром увязался в Елизаветинскую больницу под предлогом знакомства с моим отцом.

— Должен же я, как честный человек, попросить наконец-то твоей руки у того, кто причастен к рождению Марины Кузнецовой?

Так себе аргумент, но сердце норовит выпрыгнуть из груди с вечера, как я приняла решение о встрече с Владимиром Анатольевичем Даниленко, все еще восстанавливающимся после полученных побоев в драке с неизвестными отморозками.

Это оказалась странная и дико неловкая встреча с совершенно незнакомым и чужим человеком, который был мне чисто биологической родней. В детстве и юности я часто грезила, как он появляется в дверях с горой подарков, подхватывает на руки и обещает никогда не отпускать. А позднее поняла: тот, кто действительно хочет быть рядом — свернет горы, создаст возможности, нарушит закон и даже совершит преступление — лишь бы потом стоять в общей палате и крепко держать дрожащую, влажную от волнения ладонь. А тот, кто мямлит о так и нереализованных желаниях и смотрит с видом щенка, нассавшего в хозяйские тапки, может без зазрения совести остаться просто ФИО в свидетельстве о рождении.

— Ты уверена, что хочешь это сделать?

Ингвар стоит в дверях, затеняя собой тусклый свет коридора. Его рука сжимает мое плечо — не чтобы удержать, а просто напомнить, что он здесь. Всегда. Я киваю, не доверяя голосу.

Палата пахнет лекарствами и пылью. На кровати — мужчина лет пятидесяти, с поседевшими висками и синяком под глазом. Наверно, мы чем-то похожи, но я совсем не хочу искать сходство. Он смотрит на меня не то с виной, не то с надеждой.

— Марина? — Голос у отца хриплый, неуверенный. Я не поправляю его насчет имени. Удивительно, что он вообще знает, как меня зовут.

Десять минут. Ровно столько нужно, чтобы понять, что никакого катарсиса здесь не будет. Ни слез, ни объятий, ни громких обвинений. Только неловкие паузы, формальные вопросы и телефонный номер, записанный на клочке больничного бланка: «на всякий случай». Когда дверь позади закрывается, вдруг понимаю: мне все равно.

— Как ты? — Ингвар касается моей спины, и я расправляю плечи.

— Все, что нас не убивает…

— Остановись, валькирия! Куда уж сильнее, — смеется, даже не кривясь от еще не зажившей раны.

Я прижимаюсь к плечу мужа, вдыхая знакомый запах.

— Домой?

Домой. Куда бы это ни значило.

* * *

В некогда роскошной петербургской парадной — грязь и, как и пять лет назад, неработающий лифт. Запыхавшиеся, мы поднимаемся на четвертый — потолки здесь под пять метров, и это все равно что добраться пешком до последнего в панельной девятиэтажке. У квартиры, где я родилась и выросла теперь новая металлическая дверь, а вместо шести звонков со старыми, наполовину стершимися фамилиями, одна из которых «Кузнецова», — устройство, похожее на видеофон.

Что-то не так. Я не тороплюсь нажимать кнопку вызова. Это делает за меня Ингвар.

— Кто там? — слышится неприветливо в ответ.

— ЖЭК, — выдаю первое, пришедшее в голову. — Вы нижних затапливаете!

Замки щелкают, и на пороге возникает девушка примерно одних со мной лет, в коротком халатике, едва прикрывающем стройные загорелые бедра.

— Удостоверение есть? — вместо приветствия высокомерно выплевывает мне в лицо, при этом кокетливо улыбаясь Ингвару. — Не знала, что у нас новый сантехник.

— Меня по видеорекомендациям взяли. Каких только профессий не пришлось освоить, знаете ли — и тренер, и учитель, и сантехник с большим таким… разводным ключом, — ржет мой грязный омар, откровенно намекая на порнофильмы. Девица за порогом действительно похоже на одну из актрис, чьи трубы совсем не прочь углубленного досмотра.

Девушка фыркает, но я не даю шанса продолжить флирт.

— Здесь раньше жили Кузнецовы, — перехожу к главному, для порядка пихая Ингвара локтем в бок. Даль лишь лыбится в ответ, одаривая меня улыбкой идиотской наивности.

Взгляд собеседницы мгновенно становится настороженным.

— Не знаю ни про каких Кузнецовых! Муж год назад квартиру купил у какой-то старой алкоголички и ее наркоманки-внучки. Тут жуть, что творилось, смесь сортира с притоном для бичей и наркош. Так вы протечку искать или…?

Девка подозрительно щурится, а я делаю шаг внутрь, но Даль удерживает за рукав:

— Ошибка вышла, извините за беспокойство, — и позволяет закрыть перед носом дверь.

Разворачиваюсь к нему, зло, жаждая объяснений, но Ингвар смотрит прямо в глаза, без улыбки, с серьезностью человека, принесшего плохие вести:

— Видимо, поэтому тебе и не отвечала подруга матери. Квартиру продали через черных риэлтеров, концов теперь не найдешь.

Злюсь, кусаю губу, но понимаю — скорее всего, он прав. Но сдаваться, не предприняв даже попытки выяснить правду, не в наших традициях. Сбегаю на этаж вниз — колочу кулаком в дверь, терзаю звонок, пока худосочная старушка в беленьком платочке не выглядывает испуганно в щель, за дверной цепочкой.

— Тетя Валя, добрый день! Помните меня? Я Марина, дочь Зинаиды Кузнецовой с четвертого этажа.

Женщина близоруко щурится, а потом вдруг расплывается в беззубой улыбке:

— Ой, Мариночка, и правда ты. Так выросла, так похорошела. А этот красавчик с тобой неужто муж?

— Муж, — киваю, а Ингвар протягивает в щель руку представляясь:

— Игорь, очень рад знакомству.

— Да что это я вас на пороге-то держу. Проходите-проходите, чайник только вскипел, да к нему особо кроме сахара и предложить нечего.

— Хорошо, что мы захватили с собой, — улыбаюсь, доставая из пакета набор пирожных из «Севера». При виде сладостей старушка разве что не бросается с поцелуями, ведет на маленькую кухоньку через заставленную мебелью прихожую и усаживает на протертый диванчик, как самых дорогих гостей.

И вот здесь, за застеленным клеенкой столом, у окна с видом на закованную в лед Неву, я давлюсь слезами и запиваю горький ком в горле обжигающим мятным чаем, слушая историю о маминой лучшей подруге, которую сжила со света собственная внучка.

— Она к ней переехала, пенсию воровала, надоумила комнату вашу сдать, ты ж все равно не узнаешь. А как Марью паралич разбил, так все доверенности на внучку оформила — и на почту за пенсией ходить, и в банк, переводы от тебя получать. А после, буквально через месяц Машеньки и не стало. Сказали — сердце, но фельдшерица, что по вызову приехала, по секрету поделилась — на отравление похоже было сильно. Да только по настоянию внучки экспертизу проводить не стали, вот… А потом житья всему подъезду не стало — и днем и ночью пьянки, гулянки, драки. Милиция сюда как на работу ездила, пока однажды Дашка, сучка-внучка эта, мне не сказала, что все — продает она хату и уезжает на Казантип. Знать бы еще где-то. Вот только ее почти сразу в соседнем дворе в мусорном контейнере нашли, говорят, сдохла от передоза. А после и в квартиру какие-то новые русские въехали. Ну хоть тихо стало и вон, батареи во всей парадной за их счет поменяли, а еще стекла на лестнице вставили, а то мы тут зимой замерзали.

Старушка что-то еще щебечет, задавая вопросы о Швеции, о нас, но я отделываюсь односложными ответами, зато Ингвар отдувается за двоих. Он рассказывает семейные легенды Далей о дореволюционном Петербурге, веселит рассказами о своем отце и сильно преувеличивает романтическую составляющую нашего знакомства и свадьбы. Но красивая история золушки из питерской коммуналки и красавца-принца из Шведского королевства приходится женщине по душе. Прощаясь, она целует нас трижды — в обе щеки и в лоб, точно благословляя на все грядущие свершения.

— Хочешь, обратимся в суд? — спрашивает Ингвар уже на набережной, когда я пытаюсь выдать истерику за последствия сильного ветра, бьющего в лицо.

— Нет. Не знаю. Может быть. Не сейчас, — мотаю головой, пока мир не расплывается в тумане слез, а объятия мужа не смыкаются на моей спине, ограждая от всех бед.

— Зато теперь нас здесь ничего не держит, — шепчет Ингвар. — Нет квартиры, нет родных. Хочешь, вернемся в Швецию или поедем смотреть мир? Мы заслужили отдых.

Улыбаюсь сквозь слезы.

— А если я хочу остаться здесь? Дождаться приговора для Таши и реабилитации Насти? Попробовать устроиться преподавать в Университет и продолжить научную работу? Ты останешься со мной?

Ингвар молчит. Только губы касаются моей щеки, виска, волос. Месяц назад мы были готовы развестись и даже уничтожить друг друга. Мы прошли через предательство, измены, ложную любовь и вранье Таши о беременности, были на волосок от смерти и спасли друг друга от пуль. Больше всего на свете я хочу, чтобы все это оказалось не зря и наши чувства, замешенные на крови и боли, на раскаянии и надежде, оставались взаимными как можно дольше. А еще я хочу, чтобы в этот раз мы были свободны в своем выборе. Теперь, когда нами движет не страх, но любовь. Я хочу остаться в закованном в гранит холодном городе, где низкое серое небо так редко уступает Солнцу, потому что здесь — навсегда часть моего сердца. Но если Ингвар решит уйти, то…

— Я с тобой, — не успеваю представить свою жизнь без Даля, как знакомая ухмылка вздергивает вверх уголки губ. И он протягивает мне смятую бумажку — страницу из дурацкого блокнота, исписанную провокационными сексуальными практиками.

— Прочти последний пункт, — улыбается, а я разворачиваю листок и читаю вслух:

— «Хочу просто любить тебя — без правил, норм и границ».

— Он всегда там был? — шепчу, чувствуя, что слезы опять щиплют глаза.

— Всегда. Просто некоторые чернила становятся видимыми только со временем.