Марика

После выплеска адреналина и пережитого в клубе чувствую себя пластиковой куклой, пустой оболочкой без мыслей и чувств. Ингвар, наверно, решил, что это из-за Таши, но… Я и сама не могу объяснить причин. Мы впервые проигрываем не вчистую, лишив врага одного из союзников, но — это битва, а не вся война. Слуцкая задержана, а Жуков на свободе. Радкевич все еще жив-здоров в своем Эйлате, моет пятки в Красном море и бредит возмездием, а бедная Настя Даль и вовсе не понятно где — в питерском притоне девушку не нашли. По всему выходит — нам еще сражаться и оглядываться на каждый шорох, но я внезапно не чувствую сил ответить на шутки мужа. Не радует даже родной город за окном, по которому я всей душой тосковала пять лет.

Равнодушно пожимаю плечами на предложение взять в круглосуточном какой-нибудь еды и Советского шампанского. Киваю ночному портье, идя к лестнице, пока Ингвар забирает ключи от номера, и только на площадке третьего этажа, когда Даль хватает меня за руку, разворачивая к себе, и внезапно целует — болезненно, жарко — понимаю — я жива.

— Думал, весь бордель разнесу, когда ты с Авсаровым ушла, — признается, между кусачими ласками, прижимая к перилам. Медленно, неохотно, точно освобождаясь от немоты в душе и теле, начинаю отвечать — губами уже не податливыми, но своевольными, языком, не принимающим, а требующим ответа, ладонями, не покорными его рукам, а упирающимися в грудь, проникающими под одежду, согревающимися от зимнего холода теплом обнаженной кожи.

— Хочу тебя нестерпимо, — шепчет Ингвар.

— И я хочу… — отстраняюсь с усмешкой, — чтобы ты сбрил эту идиотскую бородку!

— Она добавляет десять очков крутости! — протестует муж, а я гримасничаю, уворачиваясь от поцелуев, и замечаю над нами на этаже движение. Может, какой-то постоялец так же полуночничает как мы? Вглядываюсь в сумрак коридора, мысленно коря себя за мнительность: иногда тень, это просто тень. Но Ингвар, не получая ответной ласки, отрывается и тоже смотрит наверх.

Глухой хлопок звучит раньше, чем мы успеваем сообразить, что происходит. Ингвар оборачивается, резко толкая меня за спину. Первая пуля чиркает по щеке мужа и уходит в штукатурку стены за нашими спинами, но вторая попадает в цель.

Ингвара отбрасывает назад, сбивая меня с ног, прижимая к перилам, а грудь слева под плечом пронзает острая боль, от которой темнеет в глазах. Даль оседает на ступени, увлекая меня за собой, придавливая тяжелым телом. Вязкая теплая кровь пропитывает одежду.

— Бля, ты реально заговоренный! — матерится Жуков, спускаясь к нам. — Дважды мажу по тебе, шведская рожа! Хотя жопа от прошлого раза до сих пор болит, небось? Каждый раз, как садишься, меня вспоминаешь?

Убийца усмехается, довольный шуткой, и прицеливается вновь — в этот раз в голову. Смотрит возбужденно и зло, словно кайфует от близости смерти. Это же лицо с таким же выражением, где смешались жестокость и вожделение, видела перед смертью Ольга Даль. «Неужели, все?» — успеваю подумать прежде, чем звучит выстрел. В этот раз не в нас.

Анджей Жуковски, он же Андрей Жуков, наемный убийца и сподручный Радкевича удивленно роняет ствол, хватаясь за грудь.

— Сначала добей, потом пизди! Мало боевиков смотрел, что ли⁈ — рычит Ингвар. Пушка, взятая у парней Авсарова, лежала в кармане косухи. Придавленная к перилам тяжестью мужа, все, что я могу — обнять его и почувствовать, как дрожит, сжимающая рукоять пистолета ладонь. Даля трясет, кровь, моя и его, смешивается, пропитывая слои одежды. От боли и сладковатого, металлического запаха мутит и темнеет в глазах. Но я обеими руками обхватываю ствол, который муж почти выронил и навожу его на все еще стоящего, покачиваясь, врага.

Вместе. С той проклятой ночи в зимнем переулке, когда первая кровь обагрила снег. Вместе с той секунды, когда моя ладонь легла в его. Вместе с той скамьи над Стокгольмом, где шутки и взгляды пьянили сильнее горячего глёга. Вместе с робкого поцелуя в мэрии Кальмара и первого стона в его объятиях. Вместе через непонимание и обиды, через измены и прощение. Вместе. В болезни и в здравии, покуда смерть не разлучит нас.

Вместе.

Я жму на курок.

Грохот выстрела усиливается эхом отельных коридоров. Пуля дырявит щеку, проходя на вылет. Жуков падает. Ингвар издает звук, похожий на булькающий смех:

— Прости, Мариш, но любовь придется отложить.

— Любовь? — смыкаю объятия так сильно, как только могу.

— А ты думала, что между нами? — он вновь пытается рассмеяться, но вместо этого дергается, пронзенный судорогой.

— Не вздумай! — хочу кричать, но только хриплю. — Ингвар Даль, не смей меня оставлять! Мы еще не закончили с твоим блокнотом!

Нелепая попытка пошутить отзывается новой судорогой.

— Последний пункт, — усмехается муж и обмякает в моих объятиях.

— Помогите! — срывается сперва шепотом, а потом, точно открывшимся вторым дыханием рвет связки и обжигает гортань, — на помощь!

Ору так, что слышно на весь Невский. А после мир меркнет, погружая и меня в спасительную темноту.

* * *

Ингвар

Чувствую себя моделью лего, которую разобрали, а потом собрали по памяти без инструкции. Болит абсолютно все, даже волосы и ногти доставляют дискомфорт. Но из хорошего — боль означает жизнь. Херовую, но настоящую. Чтобы открыть глаза, приходится напрячься, точно тягая трехпудовую гирю.

Пронзительный свет бьет прямиком в мозг, вызывая новые яркие оттенки страданий и мук. Но сияние тускнеет и меркнет, затмеваемое склоненным надо мной лицом. В заботливых карих глазах пляшут золотые солнечные блики.

— Это Вальхалла? — говорить тоже больно, будто в горло кто-то засыпал песок.

— Ага. Отделение для буйных берсерков, — знакомый голос звучит, как музыка. Валькирия со мной, остальное неважно. Пытаюсь подняться к ней навстречу, но едва могу пошевелиться.

— Лежи смирно, — командует Марика и для верности прижимает к груди ладонь — сильно, но бережно, точно боится касаться.

— Где положенные герою объятия? — усмехнуться без боли тоже не выходит! Fan! Я превратился в немощную развалюху.

— Ограничимся поцелуем. Хоть замолчишь на время, — улыбается фру, и мягкие, нежные губы накрывают мои. Ну хоть эта часть тела работает без проблем!

Ласка Марики дарит силы и возвращает к жизни. Теперь я понимаю, где нахожусь: больничная одноместная палата — синие стены, тумба с телевизором «электроника», табуретка рядом с кроватью, на которой, видимо, жена дожидалась моего пробуждения.

— Что, не нравится? Это, между прочим, местный люкс. Здесь даже собственный душ имеется. Мог вообще в изоляторе прикованный очнуться. Все-таки мы с тобой преступники, — Марина смеется, а я только сейчас замечаю — больничный халат, пустой левый рукав и гипсовый воротник вокруг шеи.

— Ты как⁈ — дергаюсь, пытаясь приподняться, и валюсь обратно на подушку от резкой темноты в глазах.

— Жива, как и ты. Практически чудом, — она присаживается на край кровати. — У тебя сквозное в плечо, но крови потерял столько, что всю лестничную клетку обагрил. А меня это спасло.

Перед глазами появляется цепочка с искореженным куском металла. Не сразу, но узнаю́ — кулон валькирии, мой прощальный стокгольмский подарок. Работа неизвестного ювелира испорчена глубокой вмятиной и боковой трещиной.

— Хотела пулю оставить на память, но менты не дали. Украшение тоже хотели приобщить к делу, но я изобразила богатую истеричку и отстояла право на женские капризы. Вообще, в муже — миллионере есть некоторые плюсы.

— Да неужели? — Марика явно бодрится, сглаживая шутками ужас и боль пережитого. Мы были на волосок от гибели. Один выстрел чуть не унес обе жизни. Но если я, кажется, вновь относительно легко отделался, то ее мог потерять. А тогда… Черт, даже не хочу думать!

— Жуков?

— Сдох, после наших двух контрольных.

— Что с рукой? — теперь вижу, что больничная роба скрывает гипсовый панцирь, наложенный почти на всю грудь и левое плечо.

— Ключица сломана и обширный ушиб грудной клетки. Потому что один шведский лось придавил меня к перилам.

— Извини, что не смог защитить, — сплетаю пальцы наших здоровых рук. От мимолетной улыбки глупо щиплет в глазах.

— Ты защитил, — Марика пытается лечь рядом, шипя и кривясь от боли. Осторожно, как сапер, обезвреживающий бомбу, устраивается на узкой больничной кровати. Каждое ее движение — вздох, гримаса, сжатые губы. Но она упрямо подтягивается ближе, пока ее бедро не прижимается к моему.

— Почему мы не в одной палате? — пытаюсь быть джентльменом и уступить место, что крайне сложно на односпальной койке, когда каждое движение вызывает боль.

— Потому что денег Далей хватило, чтобы из подозреваемых перейти в жертвы, вызвать с выходного лучшего хирурга и купить VIP номер, но моральные принципы главврача не продаются и не позволяют селить вместе мужчину и женщину.

— Даже если они женаты?

— Даже тогда. Мне прочитали получасовую лекцию о пользе воздержания и настоятельно рекомендовали обеспечить тебе и себе покой и постельный режим.

— Смотрю, ты справляешься, — целую растрепанные, пахнущие медикаментами, волосы.

— Я вообще послушная девочка, — сообщает в ответ фру Даль и трется щекой о здоровое плечо.

— Это мы скоро проверим, — близость пробуждает совсем неуместные и уж точно невыполнимые в нынешнем состоянии желания.

— Главврач будет в ярости, — говорю, чувствуя, как ее тепло проникает сквозь тонкое покрывало.

— Пусть подавится своим моральным кодексом, — она утыкается носом в мое плечо. — Я три часа торчала в коридоре, отвечая на дурацкие вопросы толпы следаков и медиков, пока тебя ремонтировали. Теперь мне положена награда.

Ее рука (та, что не в гипсе) скользит по моей груди, обходит бинты, опускается ниже…

— Фру Даль, — шепчу притворно — шокированно, — вы серьезно ранены.

— Да, — соглашается она, целуя меня в уголок рта. — Но надо проверить влияние стресса на работу некоторых органов.

— У меня сквозное в плече, — напоминаю, даже не думаю протестовать.

— А у меня сломана ключица, и вообще с таким гипсовым панцирем я похожа на черепаху, — парирует Марика, прикусывая мою нижнюю губу.

Я смеюсь — и тут же корчусь от боли. Продолжить нам не дают. Дверь палаты распахивается, впуская внутрь невысокого пожилого мужчину во врачебном халате. Он встает как вкопанный, сверля нас возмущенным взглядом:

— Марина Владимировна, я же дал четкие инструкции! А вы чем занимаетесь⁈

— Любовью, Эдуард Аристархович, — мурлычет моя фру, и не думая размыкать объятия. А я готов вытерпеть любую боль и пережить еще десяток покушений, лишь бы эти губы еще раз сказали… Любовью.

— Какой сегодня день? — спрашиваю врача, переключая внимание на себя.

— Двадцать пятое декабря, двадцать часов шестнадцать минут, — сообщает Эдуард Аристархович, — подходя к нашему ложу и с вызовом протягивая Марике руку:

— Немедленно слезайте, или прикажу вас привязать, как склонных к самовредительству!

— О нет, все привязи и наручники теперь только по взаимному согласию, — фру бесстыдно подмигивает и, кривясь и матерясь сквозь зубы, перемещается на табуретку.

— Отлично мы отметили Рождество, — улыбается Марика, и суровое лицо главврача разглаживается в ответ:

— Да. Родились второй раз.

* * *

Марика

Сердобольная медсестра, в обмен на месячную зарплату, разрешает мне остаться на ночь в палате Ингвара («только тихо, чтобы главврач не узнал!») и даже помогает раздобыть вполне приличное кресло вместо неудобного табурета. Накаченный лекарствами Даль спит, и во сне, не выпуская мою ладонь. Совместные ранения, как и преступления, сближают лучше брачных клятв.

За дверью парни Варшавского, а сам Герман каждый час шлет на телефон сводку последних новостей.

Таша запела. Выдала адрес борделя в Мармарисе, где держат Настю. Всю вину гражданка Мороз взвалила на покойного Жукова, выставляя себя подневольной жертвой обстоятельств, вынужденной ради свободы и жизни следовать жестоким приказам. За полночь приходит сообщение: «Сестру нашли. Оформляют депортацию в Россию». Следом тут же звонит Тимур, желающий организовать торжественную встречу дочери на русской земле — с журналистами, пресс-конференцией и помпезностью, достойной визита первых лиц. Слушаю Авсарова в пол уха, желая побыстрее закончить разговор — для меня свою роль «лесной король» отыграл и слышать еще раз «Мариночка, кисуля» не тянет совершенно.

— Мы же теперь семья! — сообщает бывший фарцовщик и будущий политик, вцепившийся в шанс породниться со старинным родом шведских аристократов с российскими корнями. Сейчас такое в чести, но расхлебывать дворянские почести и козырять с экранов голубой кровью я оставлю мужу. Внимание прессы, как и фальшь показухи, ему гораздо привычнее, чем мне.

— Ингвар свяжется с тобой, Тимур, как только придет в себя. Он отдыхает после операции, — отшиваю с ледяной вежливостью профессионального личного помощника. А после прожигаю телефон взглядом — среди летописи сообщений Варшавского нет ответов на два терзающих меня вопроса: что с Радкевичем и действительно ли беременна гражданка Мороз? Но спрашивать я не рискую — в первом случае, чтобы не подставлять Германа, а второе кажется мне личным и по-женски истеричным. Точно я пытаюсь устроить сцену.

Ключица ноет, потому как я отказалась от обезболивающего. Терпеть можно — спать нет, но кто-то же должен быть начеку. С нами явно еще не закончили. Как знать, сколько еще наемников как Анджей припасено у Радкевича по наши головы? Конечно, у дверей стоит охрана, но… Я все равно не засну — койка тесна для двоих, кресло неудобно, а отоспаться успеется и в гробу. Стараясь не разбудить Ингвара, включаю телевизор на минимальную громкость. Стараниями Авсарова — взятие наркопритона и незаконного борделя активно муссируется в питерских новостях. Тимур Назарович с готовностью раздает интервью, направо и налево делясь историей своей любви с прекрасной Ольгой Даль и его активными поисками их пропавшей дочери. Пиарщики у Авсарова отличные — наспех сшитая сказка звучит как сценарий мыльной оперы и наверняка прошибет слезу у тоскующих по большому и светлому чувству домохозяек. Даже мне любопытно, каким боком ко всему происходящему Тимур пришьет выкупленную в Турции проститутку — Лану, но эта часть жизни «лесного короля» пока остается за кадром. Впрочем, денег у него достаточно, чтобы журналисты копали в нужном направлении и закрывали глаза на неуместные детали.

Бормотание диктора слушаю вполуха, размышляя о том, как нам с Ингваром жить дальше, как внезапно на экране появляется лицо, которое я пять лет видела в кошмарах. А следом другое, очень похожее, только шире и старше — такие же грубые черты, глубоко посаженные глаза, но с горбинкой, судя по кривизне некогда сломанный. Врубаю громкость, боясь пропустить хоть слово:

— На своей вилле в Эйлате найден мертвым Владимир Радкевич, бывший совладелец группы компаний «Стройинвест», пять лет назад подозреваемый в заказном убийстве майора Александра Шувалова. По предварительным данным, причиной смерти стал сердечный приступ.

На экране кадры роскошной виллы, перекрытой полицейскими лентами. На секунду мелькает эффектная рыжеволосая женщина, раздраженно отмахивающаяся от назойливых репортеров.

— Сердечный приступ? — хмыкает за спиной разбуженный Ингвар. — У человека, который трижды в неделю играл в теннис?

— Видимо, сердце не выдержало стресса или душу разъела месть, — я притворно задумываюсь. — Да?

— Или справедливость не всегда свершается по закону, — взгляд Даля тяжелый, без следа привычной улыбки. Мы понимаем, что произошло без слов. Совпадений не бывает. Просто один наш хороший друг не захотел ждать, чтобы киллер пришел за его семьей так же, как за нами. Пять лет Варшавский пытался добиться правосудия через официальные каналы, собирал улики, бился о дипломатические препоны, искал лазейки, тягался с тем, в чьих руках была власть, деньги и свобода от совести, удерживающей в рамках закона. Я никогда не спрошу Германа о его причастности к «сердечному приступу», но если у нас когда-нибудь родится сын — назову в честь карающего ангела-хранителя, чье возмездие жестоко, но справедливо.